Cтраница новостей Africa

Africa

Algeria – Russia's strategic stake (machine translation)

In early April, Russian Foreign Minister Sergei Lavrov announced an imminent visit to Algeria. "We say "better late than never." But I will proceed from your logic, "the sooner the better," he told his Algerian counterpart Ramtan Lamamre, who was in Moscow as part of the delegation of the League of Arab States (LAS). These words clearly indicate that Russia and Algeria urgently need to discuss very important issues that require coordination of efforts. Moreover, Russia has long been ready for this ("better late than never"), and Algeria is only now "ripe" and needs quick solutions ("the sooner the better"). It seems that we are talking about developing a new action program in a number of areas, in fact, a joint strategy for the coming period. The most important problem for Algeria is the rivalry with Morocco for leadership in the Maghreb. In recent months, the situation here has undergone significant changes. Thus, Rabat achieved recognition of its sovereignty by prominent European players, primarily Spain, which was initially involved in solving the problem of Western Sahara. Madrid abruptly changed its position and in early March approved the Moroccan plan for the autonomy of the Western Saharan provinces as part of the Fatimid kingdom. This naturally led to the recall of the Algerian ambassador from the Spanish capital, and also had a generally negative impact on the overall state of Algeria's relations with Europe. After all, none of the Europeans condemned the Spanish demarche. Algeria's relations with the United States also developed negatively. At the end of March, the head of the US State Department visited the country Anthony Blinken, who toured the region. At the same time, the organization of his visit was perceived here almost as an insult: Blinken flew to Algeria from Rabat and flew there just six hours later, while he spent the night on Moroccan territory twice. This gesture speaks more eloquently than any words about the priorities of American policy in the region. Indeed, Rabat received assurances from the United States of the stability of the supply of new weapons; in addition, Israel joined the efforts to support the Moroccan military potential. All this has left Algeria in no doubt that a new escalation in the Maghreb is inevitable and, therefore, it is urgently necessary to build up its own muscles. The development of the situation around the Algerian borders is also pushing for this. In fact, the country found itself in a ring of instability: in the west – Morocco and Western Sahara, in the east – Libya, in the south – Mali, where the French with their operation "Barkhan" They have stirred up a hornet's nest of Islamist terrorists and Tuareg rebels, and Niger, where the same Frenchmen moved after their shameful expulsion from Mali and where the same scenario can be expected to repeat. In these difficult conditions, Algeria does not have the opportunity to turn to its seemingly most natural partner – Paris. Relations with the former metropolis are in a bad state because of France's inappropriate, according to Algerians, and clumsy attempts to recall its former dominance in Africa. In Algeria, as well as in Mali, these attempts were received with extreme irritation, which is unlikely to be overcome in the near future. Against this background, Russia looks like the only reliable and time-tested ally, cooperation with which allows Algeria to be confident in its abilities in the face of the many challenges it faces. It is hardly a coincidence that, just before Anthony Blinken's visit to Algeria, talks were held in Moscow between the leadership of Algerian intelligence Noureddine Macri and the Secretary of the Russian Security Council Nikolai Patrushev. At the same time, the parties "confirmed the unchangeable nature of the strategic partnership relations between Russia and Algeria." The most important component of this partnership is the supply of Russian weapons, thanks to which Algeria has the most powerful army in the North African region. The volume of military-technical cooperation between the countries is measured in billions of dollars and there is every reason to believe that they will grow. The dynamics of the situation around Western Sahara leaves Algeria no other choice. Joint military exercises of the two states are becoming a new area of cooperation in the field of security. For the first time they were held last year on Russian territory. In November of this year, the second such maneuvers will take place, already in Algeria. Although they are still limited in nature, nevertheless, such exercises can make a significant contribution to the creation of an anti-terrorist barrier on the eastern and southern borders of the country. In the current conditions of extreme instability of world markets due to the sanctions war unleashed by the West against Russia, cooperation in two other important areas, namely, in the energy and food sectors, is of particular importance. Since the EU intended to abandon the import of Russian energy carriers, it faced the problem of replacing them, primarily due to supplies from the Middle East and North Africa, located near Europe. The Americans have taken it upon themselves to convince the Arabs to join the sanctions war against the Russian Federation and increase the production and export of oil and gas to Europe. But, surprisingly, they did not meet with understanding even from their seemingly closest allies on the Arabian Peninsula. Some hopes were pinned on Iran, with which Washington was ready to renegotiate the "nuclear deal". But this number did not pass. Algeria remained. It seems that Washington understood perfectly well that it would not be possible to persuade him, not only because of his traditional sympathy for Russia, but also because of acute geopolitical differences over Western Sahara. However, Anthony Blinken made such an attempt during his visit – apparently for the sake of clearing his conscience – and was refused. True, Algeria does not mind making good money on the current situation: just the other day Italy signed a contract with it for oil supplies designed to mitigate the consequences of the European embargo on "black gold" from Russia. It is possible that this will somehow help the Italians, but Algeria is definitely not able to satisfy the "energy hunger" of Europe, even if it tried. Thus, there is a situation in which revenues from Algeria's oil and gas exports have increased many times and are likely to grow in the foreseeable future. At the same time, it will maintain a favorable balance of the global energy market for Russia, in which Europe does not receive any real hopes for the success of its blockade of Russian hydrocarbons. This position, apparently, will be appreciated in Moscow, whose gratitude can be expressed in providing truly invaluable assistance in the most relevant direction today - food. After all, as it is now quite clear, the events around Ukraine have triggered the mechanism of the global food crisis, which will hit Arab and African countries the hardest. Algeria is no exception. Of course, the degree of its dependence on grain imports is not as great as, for example, Egypt. Nevertheless, any prolonged shortage of basic foodstuffs will inevitably undermine socio-political stability and revive the specter of the "Arab Spring", which the country's authorities have repeatedly coped with with such difficulty. To plunge once again into the abyss of mass riots will mean for Algeria to lose in the rivalry of Morocco. This is unacceptable for him. And, perhaps, the only thing that can protect him from this danger is the supply of Russian food at preferential prices. Russia has already increased such supplies to Algeria more than twice last year. Probably, the consolidation and further development of this trend was discussed at the talks of the Algerian delegation at the Ministry of Agriculture of the Russian Federation at the end of March – about the same days when Blinken visited Algeria. If this is the case, then Russia has every chance to actually become a guarantor of stability in the largest North African country and consolidate its presence in the Arab world, in the Mediterranean and on the African continent. As a result, Algeria may turn into a truly strategic ally of Moscow during a critical period of transition of the world system of relations to a new quality. Photo: brookings.edu/

Russia will get access to the Red Sea (machine translation)

In late February – early March, one of the most influential people in Sudan, Mohammed Hamdan Daklo, better known in the Arab world as Hmeidti, visited Russia. He holds the second most important post in the power hierarchy of the Sudan, being the Deputy Chairman of the Sovereign Council of the Republic. Hmeidti is a very interesting and colorful personality. He began his career in his native Darfur (western Sudan) as a commander of a small detachment accompanying caravans of traders plying between Sudan, Egypt, Libya and Chad. Having earned authority, connections and good capital on this, Khmeidti became one of the founders of an entire irregular army – the famous Janjaweed. With such a force behind him, he became part of the country's top leadership and army command. Being one of the closest associates of Abdelfattah al-Burhan, who led the military coup last fall, Daklo, apparently, is now responsible for building a new system of international relations in Khartoum. Apparently, the Sudanese military has no illusions about the prospects of winning the sympathy of the West, which sharply criticized their actions and relies on the destabilization of the situation in the country and the escalation of the conflict between various Sudanese factions. Therefore, the interest shown by Khartoum in the topic of resuming cooperation with Moscow became completely logical. The program of General Daklo's visit was very eventful. Suffice it to say that he was accompanied by the Ministers of Finance, Agriculture, Minerals, and energy. Khmeidti himself was received by the Ministry of Foreign Affairs, the Ministry of Defense, and also participated in a working meeting with representatives of Russian business at the CCI site. This alone speaks quite eloquently about the seriousness of the intentions of both the Sudanese and Russian sides, their focus on developing truly large-scale cooperation. But even more significant was the fact that the negotiations in Moscow were not affected by the situation around Ukraine and the beginning of the Russian special operation in this country. The Sudanese delegation arrived in the Russian capital on February 22 and left it on March 2. Thus, it was made clear that Khartoum is distancing itself from Western efforts to isolate Russia in the world and does not intend to make its interests dependent on one or another position of the United States and its allies regarding the events in Ukraine. At the same time, it is important to emphasize that the Sudan expresses the common opinion of the Arab States on this issue. For Russia, this circumstance is of great importance, especially given the growing interest of our country in promising areas of interaction with the Arab-African world. Moscow has long sought to establish close relations with Sudan, bearing in mind the potential for developing cooperation in the fields of energy, mining, and agriculture. This latter area, without any doubt, will take one of the leading places in bilateral cooperation against the background of a sharp increase in world prices for food and, especially, fertilizers, of which Russia is the largest exporter. Providing Sudan with preferential terms for the purchase of Russian grain and fertilizers in the current conditions will help to avoid the constant threat of mass starvation and can become a significant contribution to ensuring social stability in this Arab African country exhausted by coups. Sudan – along with Egypt, Algeria, the Central African Republic, and Mali – is considered in Moscow as one of the key states on the Black continent, partnership relations with which will allow Russia to expand the horizons of its foreign policy and strengthen its presence in this part of the world. Including the military, because security issues are extremely acute here. And, as is already obvious, it is necessary to take care of ensuring the safety of transport routes and the freedom of navigation of vessels under the Russian flag, otherwise the West is about to revive privateering, having exhausted the possibilities of "peaceful" sanctions. In this context, the issue of establishing a Russian naval base on the Sudanese coast of the Red Sea is of particular importance. An agreement on this was reached during the time of President Omar al-Bashir, but after his overthrow, the new "democratic" authorities in Khartoum announced the freezing of the project, hinting at its inconsistency with Sudanese interests. However, after they, in turn, were pushed out of power by the military, the issue of the Russian base was again actualized. This topic was of most interest to the journalists who met General Daklo on his return from Moscow. To their questions, he replied that there are many states in Africa where foreign military bases are located, and he does not understand why the possibility of a Russian base in Sudan attracts so much attention. What is it really about? It is planned to create a naval station in Port Sudan, designed for the repair and refueling of ships of the Russian Navy (including ships with nuclear propulsion systems), as well as to replenish their stocks and change crews. At the same time, no more than four warships could be here at the same time, as well as up to 300 military and civilian personnel. To provide the base with everything necessary, including materials, equipment, weapons, ammunition, food, etc., Russia would have the right to use other ports and airfields on Sudanese territory. This base will complement and strengthen existing bases in Syrian Latakia, Tartus and Khmeimim, becoming the most important Russian stronghold in Northeast Africa and the Middle East, reopening for Moscow the possibility of a direct presence in the strategically important region of the Red Sea, the Indian Ocean and the Horn of Africa. Russia's presence here as a strong and responsible player can significantly affect the recovery and stabilization of the situation, which is steadily heating up due to the rivalry of regional states, fueled by external players. Examples are the periodically erupting internal conflicts in Somalia and Ethiopia, the creeping spread of Islamist terrorism in the countries of East and South-East Africa, the long-running dispute over Ethiopia's construction of a giant dam "Renaissance". Under these conditions, active military-technical cooperation with Russia, of which the base in Port Sudan should become a part, can become a sufficient guarantee of maintaining the stability of Sudan, the key to its successful development. Khartoum is well aware that in today's extremely turbulent international situation, it is hopeless to seek security guarantees in an alliance with the United States and the West as a whole. The events in Syria, Afghanistan, Iraq, Libya, as well as in the CAR, Mali have shown that the West is powerless. He himself admits that his power is only enough for catastrophic destabilization, for destruction; he is not able to create something durable and viable. Sudanese politicians have already got Washington to remove Sudan from the list of states that are accomplices of terrorism. This, apparently, is the maximum that America could do really useful. At the same time, Khartoum fulfilled the main condition of the Americans – it recognized Israel and began the process of normalizing relations with it. Thus, he expanded the horizons of his foreign policy, enlisted the support of such influential countries as Israel and the UAE. At the same time, ties with Turkey, which received a naval base on the Sudanese coast, were significantly strengthened. All this speaks to the pragmatism of the Sudanese strategists, who quite rightly considered that a unilateral orientation to the West deprives them of prospects and opportunities for maneuver. However, neither Turkey, nor the Emirates, nor Israel have sufficient qualities to become a strategic, anchor partner. All of them are somehow connected with the United States, whose behavior in the region is extremely unpredictable. While Russia itself is a powerful pole in global politics, it can also act as a strategic partner of China in the implementation of the global Belt and Road initiative, which is being joined by more and more new states around the world. From this point of view, Sudan's return to the idea of opening a Russian base on its territory acquires logic and meaning that go far beyond the banal bargaining: we are bases for you, you are money for us and guarantees of regime stability. Which, of course, is present. But, in addition, wider horizons are opening up than the merciful removal of the label "accomplice of terrorists".

«БАРХАН» ветрам не верит

Франция выводит войска из Мали. Кто будет диктовать правила в Сахели? … И дело даже не в предвыборной кампании Макрона. Хотя немного и в ней тоже. Франция завершает малийскую военную операцию «Бархан», самую длинную со времен войны в Алжире, и выводит свои подразделения, а это 5500 солдат, через 4-6 месяцев. Об этом президент Французской Республики объявил 17 февраля во время саммита ЕС - Африканский союз. По всем законам предвыборной борьбы нельзя было оставить конкурентам возможность оттоптаться на провале «Бархана», хотя сам Макрон провалом это не считает. Ее вообще затеял Олланд. Просто настало время. «Мы не можем позволить себе и дальше выполнять взятые на себя военные обязательства в отношении власти, с которой мы не согласны ни в стратегии, ни в поставленных задачах. Тем более, что она прибегает к услугам (российской) компании Вагнера, с ее хищническими амбициями», – так Макрон объяснил свое решение на пресс-конференции по итогам саммита. На следующий день по национальному телевидению малийский полковник Абдулайе Маига, один из пяти членов хунты, захватившей власть в Бамако, метнул молнии по поводу того, что за девять лет своего присутствия в Мали Франция ничего не добилась и вообще пусть выметается поскорее, не затягивая прощание на полгода. А мы, мол, еще проследим, чтобы разлука была без печали. Почему ЧВК? В Мали вагнеровцы – как Дед Мороз. Вроде они есть, и все об этом знают, но вживую их никто не видел. С 4 по 10 октября прошлого года по Мали прокатилась волна манифестаций, на которые народ пришел с российским триколором. В то время руководство страны как раз вело переговоры с ЧВК Вагнера. В конце декабря в Мали прибыли 500 человек из России, которые в январе 2022 года окончательно обосновались в Томбокту, религиозной столице Мали. Премьер-министр страны сообщил, что это делается для поиска «альтернативных способов обеспечения безопасности». Французы восприняли это соглашение как «стратегию по выселению французов». Так, во всяком случае, охарактеризовали ситуацию высокопоставленные французские военачальники. Вопрос о присутствии ЧВК в Мали был поднят на совместной пресс-конференции российского и французского президентов после визита Макрона в Кремль. Тогда Владимир Путин заявил: «Российское государство ничего не имеет общего с теми компаниями, которые работают в Мали. Насколько нам известно, от руководства Мали никаких замечаний относительно коммерческой деятельности этих компаний не высказывалось». К слову, сама Франция никогда не берет на себя ответственность за действия французского «Иностранного легиона», что бы не происходило. Это частное предприятие, которое базируется на юге страны и даже участвует в военном параде 14 июля на День взятия Бастилии вместе с воинскими подразделениями Франции. Интересно мнение французской кибер-разведки. В малийских соцсетях появляются видеоролики, стилизованные под выпуски новостей, в которых рассказывается, что север страны, оказывается, уже освобожден 12 января 2021 года малийскими ВС при участии русских наемников, причем за месяц. А французы, дескать, не смогли этого сделать за целых девять лет. Дидье Тиссейр, командующий подразделением кибер-обороны МО Франции, считает, что «здесь действует фабрика троллей со своими аккаунтами и аватарами, за которыми стоят, конечно, определенные люди». В сетях полно видео, допустим, попадания в засаду колонны с оружием, которое предназначалось террористам. Действия супостата пресекли малийские военные при поддержке вагнеровцев. Но на самом деле, как считают французы, кадры были сняты в другое время и вообще в другой стране. При этом в генштабе ВС Франции считают, что Москва пользуется этими подделками. ЧВК это будет или, например, частная гвардия французского джентельмена удачи покойного Боба Денара, – в любом случае присутствие французов в Мали вызывает отторжение. Искали альтернативу. Вся операция «Бархан» большинством населения воспринималась как оккупация. Безопасность населения не обеспечена, а родная малийская армия вообще не воспринималась как боевая единица. И альтернатива ожидаемо нашлась. Исламисты. Вообще, идея такого диалога возникла в Мали еще в 2017 году во время Национальной конференции согласия, когда президенты страны менялись как стеклышки в детском калейдоскопе. Во время конференции были выработаны «Рекомендации», предполагающие контакты властей с Амаду Куфа, главой джихадистских группировок, и с Катибой Масина, руководителем Группы поддержки Ислама и мусульман, связанной с Аль-Каидой*. «Сейчас я вижу совпадение интересов хунты, джихадистов и российских наемников, потому что все хотят, чтобы французы ушли», – констатирует французский эксперт по джихадистским группировкам Вассим Наср. Он присутствовал на Мирной конференции в Нуакшоте, столице Мавритании, которая прошла в середине февраля. Там участвовали и малийские министры-полковники, они же члены хунты, и влиятельные имамы африканского мира. Наср сделал вывод, что за кулисами конференции как раз и состоялись секретные переговоры между ключевыми участниками процесса, которые договорились о продолжении диалога с исламистами. Слухам мы не верим. Но в конце октября прошлого года медиа Мали сообщили, что чуть ли не под эгидой государства, точнее Верховного исламского совета, начались даже открытые переговоры, но эта информация была опровергнута. Зато, по сведениям того же Вассима Насра, исламисты вовсю работают на местном уровне. В городе Нионо, в центре страны, они договорились с местными следующим образом: ваши женщины носят паранджу, мы можем проповедовать в деревнях, а за это мы освобождаем ваших пленных, и ваши охотники могут носить оружие. Эксперт Международной кризисной группы (ICG) Жан-Эрве Жезекель считает, что «джихадисты уже пустили корни во многих городах и к ним там даже относятся с симпатией. Иногда они реально управляют целыми территориями». После объявления о том, что Париж заканчивает военную операцию, боестолкновения немедленно прекратились. Полковникам у власти это нужно прежде всего для того, чтобы показать, что порядок можно запросто навести и без французов. А сам принцип прекращения огня был принят местной ветвью Аль-Каиды* еще в 2020 году под давлениями бывшего председателя Верховного малийского исламского совета имама Дико. Годом раньше тогдашний премьер-министр страны прямым текстом говорил о необходимости диалога с вооруженными джихадистскими группами. Хотя ни Аль-Каида*, ни ИГИЛ* не подписали мирные соглашения 2015 года. А в середине февраля переходное правительство в Бамако выдало мандат на переговоры с Аг Гали и Амаду Куффой – малийскими террористами. Франция и ее союзники просто так не могут покинуть регион. Джихадисты вовсю работают в Гвинейском заливе, на севере Кот д’Ивуара, в Гане и Бенине. У Парижа 900 солдат в Кот д’Ивуаре, 350 в Габоне, 350 в Сенегале и 350 в Буркина Фасо. Но из Большой сахельской пятерки (Буркина Фасо, Мали, Мавритания, Нигер и Чад) базой выбран Нигер. Там, в столичном аэропорту, уже находится штаб оперативного командования, а главное, в Нигере из всех стран «Пятерки» – единственный демократически выбранный президент. Таким образом Ниамей становится главным форпостом Франции в регионе и во всей Африке. *Организации, признанные в России террористическими. Фото: ibtimes.com

Стресс-тест сомалийской государственности

Сомали – это та страна, которая в большинстве случаев упоминается исключительно в негативном контексте. На то есть много причин. Вот уже нескольких десятилетий данное восточноафриканское государство остаётся классической иллюстрацией понятия «failed state». Пиратство, тотальная разруха и бесконечные теракты – именно с этими понятиями ассоциируется Сомали. Данный образ укоренился настолько глубоко, что на нём неплохо зарабатывают организаторы экстремального туризма, эксплуатирующие тот облик Могадишо, каким он был еще в начале 2010-х годов. В действительности за последние годы ситуация серьёзным образом изменилась, и на сегодняшний день сомалийская столица куда больше похожа на типичный африканский мегаполис, чем на те руины, какими она была еще 10 лет назад. Несмотря на колоссальные проблемы, Сомали удалось добиться определенных успехов на пути реконструкции экономики, государственности и её основных институтов. Тем не менее, достигнутый прогресс настолько хрупок, что страна легко может «откатиться» в прежнее состояние в случае, если замороженные и вялотекущие политические конфликты в очередной раз перерастут в полномасштабное вооруженное противостояние. Именно эту опасность мы наблюдаем в данный момент. На протяжении всего прошлого года ситуация в Сомали непрерывно ухудшалась, и в настоящий момент страна, прежде всего в лице её центрального правительства, фактически находится на перепутье. Но обо всём по порядку. Главной проблемой, которая воздействует на ключевые сферы политической жизни и тормозит процесс реконструкции, является тот факт, что почти все трудности, лежащие в самой основе сомалийского кризиса, носят не эпизодический, а структурный характер. Более того, в ряде случаев их нейтрализация не только сложна, но и невозможна в принципе, поскольку затрагивает интересы не конкретных людей, вне зависимости от их политического веса, а целых кланов, существовавших задолго до объявления независимости в 1960 г. Именно клановая система серьёзным образом осложняет попытки найти хоть какое-то решение, которое будет приемлемо для общества в целом. В каком-то смысле большой вопрос – можем ли мы вообще говорить о сомалийском обществе, учитывая отсутствие территориальный целостности и привычку оценивать происходящее исключительно через призму клановых и региональных интересов. Ведущие сомалийские кланы – это скотоводы-кочевники Хавие, Дарод, Дир и Исаак, а также Раханвейн, представители которого традиционно практикуют агропасторализм, сочетающий оседлое земледелие и пастбищное скотоводство. Всего же, по разным оценкам, в Сомали насчитывается порядка 500 кланов и субкланов, куда относятся и так называемые «бенадири» – потомки арабов, персов и индийцев, исторически проживающие в прибрежной полосе. Точная структура, численность тех или иных кланов и взаимоотношения между ними всё еще плохо изучены, а доступные цифры не всегда достоверны и актуальны, вследствие чего многие аналитики и журналисты предпочитают вообще избегать данной темы. При этом надо отметить, что хотя термин «трайбализм» в данном случае вполне актуален, сомалийские кланы не являются племенами, а представляют собой гораздо более сложные сообщества. В 70-е и 80-е годы, во времена правления Мохаммеда Сиада Барре, правительство пыталось бороться с клановой системой, выдвигая в качестве противовеса идею пансомализма, которая базируется на идее объединения всех сомалийцев, в том числе тех, кто проживает в соседних государствах – Эфиопии, Кении и Джибути. Однако после гражданской войны и распада страны успехи, достигнутые на данном направлении, почти сразу же были нивелированы стремительной атомизацией общества, что вывело трайбализм на новый уровень, подменив государственные институты меж- и внутриклановыми договоренностями. В целом, распад Сомали, последовавший за свержением Сиада Барре в 1991 г., стал одним из самых сложных и кровавых процессов на африканском континенте. В стране начался чудовищный голод (только в 1991-1992 гг. он унес жизни порядка 300 тыс. человек), её территория оказалась поделена между многочисленными милициями, а население подверглось форсированной исламизации. Вмешательство миротворческих сил ООН также не принесло ожидаемого эффекта. При этом на определенном этапе политический ислам даже превратился в стабилизирующий фактор. Когда в 2006 г. Союз исламских судов (СИС) провел серию успешных военных операций и взял под контроль не только столицу, но и обширные территории в южной и центральной части страны, население и немногочисленные международные наблюдатели отмечали снижение уровня насилия и оживление экономической активности в регионах, подконтрольных группировке. Так, при исламистах в Могадишо впервые за 10 лет заработал аэропорт и морской терминал, а на улицах была проведена масштабная кампания по уборке мусора. Впрочем, период относительной стабильности оказался чрезвычайно коротким, и вскоре власть СИС была свергнута силами сформированного в 2004 г. Переходного федерального правительства, действующего при поддержке эфиопской армии. Вместо Союза исламских судов на сцене появилась «Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин» («Аш-Шабаб») – гораздо более радикальная и жестокая группировка, позже присягнувшая на верность лидеру запрещенной в РФ террористической организации «Аль-Каида» Айману Аз-Завахири. Что касается официальных властей, то в 2012 г. на смену Переходному пришло Федеральное правительство, действующее в рамках новой конституции. В ходе пятилетнего правления Хасана Шейха Махмуда, представляющего клан Хавие, центральному аппарату удалось добиться определенных успехов в восстановлении территориальной целостности республики. Кроме того, президент был известен более избирательным подходом в отношении исламских движений, в рамках которого жесткая борьба с «Аш-Шабаб» сочеталась с политикой открытого диалога с теми группировками, которые были готовы к интеграции в формирующиеся федеральные институты. В 2017 г. Хасана Шейха Махмуда сменил Мохамед Абдуллахи Мохамед по прозвищу «Фармаджо», принадлежащий к клану Дарод. Вследствие непрямого характера президентских выборов «Фармаджо» был избран коллегией парламентариев по результатам второго тура после того, как его предшественник признал своё поражение. Интересная деталь – на тот момент Мохамед Абдуллахи еще имел американское гражданство, от которого он отказался лишь в 2019 г. В ходе своего правления девятый президент Сомали продолжил политику укрепления центральной власти, однако так и не смог добиться каких-то экстраординарных успехов. Серьезной политической ошибкой «Фармаджо» стала попытка изменить, а затем и вовсе проигнорировать избирательную систему, благодаря которой он пришел к власти. После того, как в феврале 2021 г. истёк его президентский мандат, Мохамед Абдуллахи попытался в одностороннем порядке продлить свои полномочия на два года, что послужило катализатором масштабного политического кризиса, который с разной интенсивностью продолжается по сей день. Ключевая фигура в противостоянии с президентом – премьер-министр Мохамед Хусейн Робле, выходец из субклана Хавие. Первой серьёзной эскалацией стали столкновения в Могадишо в апреле минувшего года, когда подразделения, лояльные премьер-министру, вступили в вооруженное противостояние с силовиками, поддерживающими президента, в результате чего он был вынужден отказаться от продления своего мандата. В последующие месяцы федеральному правительству с огромным трудом удалось провести выборы в Сенат, что является одним из двух условий (наряду с формированием Народной палаты – аналога Государственной думы), необходимых для избрания президента. Сомалийский сенат избирается от 6 регионов – Пунтленда, Джубаленда, Галмудуга, Хиршабелле, Юго-западного Сомали и Сомалиленда, причем в последнем случае представительство носит условный характер, учитывая декларируемый Харгейсой курс на независимость и прямые угрозы в отношении тех, кто будет принимать участие в федеральных выборах. В ходе выборов отмечался весь спектр нарушений, включая подкуп, необоснованный фаворитизм, давление на чиновников, курирующих избирательный процесс и отстранение оппозиционных кандидатов от выборов. В конечном счете с огромной задержкой новый состав Сената был сформирован к середине ноября, однако выборы в нижнюю палату сомалийского парламента столкнулись с еще большими трудностями, связанными с попыткой как президента, так и премьер-министра провести в Народную палату как можно больше лояльных кандидатов. Параллельно с этим Мохамед Хусейн Робле все эти месяцы последовательно переключал на себя основные рычаги управления государством, что в конце декабря привело к закономерному исходу, де-факто в форме государственного переворота. После президентского указа об отстранении премьер-министра от исполнения обязанностей, последний потребовал от силовиков подчиняться именно его указаниям, пригрозив судом тем, кто попытается проигнорировать распоряжения кабмина. В данном случае Мохамед Хусейн Робле опирается не только на своих ставленников в армии и спецслужбах, но и на широкий конгломерат оппозиционных сил, в том числе в лице Союза кандидатов в президенты, куда входят два бывших лидера страны – Шариф Шейх Ахмед и Хасан Шейх Махмуд. Кроме того, премьер может рассчитывать на поддержку влиятельных бизнесменов и старейшин из клана Хавие, заинтересованных в отстранении от власти представителя конкурирующего клана. Президент, в свою очередь, полагается на сохраняющих верность представителей силового блока, на союзников в федеральных штатах, а также на внешнюю поддержку в лице Турции и Катара, что еще больше осложняет сложившуюся ситуацию. Хотя Турция проявляла интерес к Сомали еще в период деятельности Переходного правительства, именно период правления Мухамеда Абдуллахи отметился масштабной экспансией Анкары в восточноафриканском государстве. В частности, с 2017 г. в столице действует турецкая военная база и оборонный университет, обучающий местных силовиков, причем в ряде случаев подготовка проводится на территории Турции. Более того, в 2020 г. правительство Сомали предоставило компании Albayrak 14-летнее разрешение на управление портом Могадишо, что вкупе с масштабными инвестициями позволило Анкаре в значительной степени контролировать сомалийскую экономику и влиять на политический климат. В данной связи оппозиция неоднократно обвиняла турок во вмешательстве в избирательный процесс и в предоставлении оружия президентским силам. Вполне логично, что Анкара откажется от поддержки Мухамеда Абдуллахи, только если получит твёрдые гарантии сохранения завоеванных ранее позиций. Что касается других игроков на международной арене, то стоящие за премьер-министром силы рассчитывают на поддержку ОАЭ и планируют нормализовать отношения с Кенией и Сомалилендом, подорванные в результате политики «Фармаджо». И хотя усиление клана Хавие чревато кризисом в отношениях с Эфиопией, это не вызывает особых опасений ввиду тех проблем, с которыми в настоящий момент сталкивается Аддис-Абеба. Говоря о взаимодействии с Африканским союзом, отметим, что здесь еще рано делать какие-либо прогнозы, поскольку вывод миротворческого контингента, предоставленного Угандой, Кенией, Бурунди, Сьерра-Леоне и Джибути, является не только вопросом глобальной политики, но и предметом торга. Таким образом политический кризис, который в настоящий момент достиг своего апогея, не ограничивается границами государства, провоцируя соответствующую реакцию тех сил, которые имеют в отношении Сомали далеко идущие планы и которые в ряде случаев выступают «подрядчиками» более крупных игроков. Всё это происходит на фоне серьёзных гуманитарных вызовов. В минувшем году засуха и нашествие пустынной саранчи так или иначе затронули порядка 80% населения Сомали, в то время как другие регионы, напротив, столкнулись с разрушительными наводнениями. Данные факторы существенно ухудшают положение в области продовольственной безопасности и ставят под удар большую часть населения, прежде всего проживающего в сельских районах. Как следствие, недостаток ресурсов еще больше обостряет конкуренцию между кланами и открывает новое окно возможностей для радикальных исламистов из «Аш-Шабаб», которые извлекают выгоду из политической напряженности и активно рекрутируют новых боевиков из числа перемещенных лиц. При этом процесс внутренней миграции сам по себе является дестабилизирующим фактором, поскольку меняет межклановый баланс и тем самым подготавливает почву для новых конфликтов. Значимым негативным фактором становится и ситуация с распространением COVID-19. В 2021 г. в Сомали зафиксирован один из самых высоких показателей смертности от коронавируса на всём континенте. И хотя возрастная структура сомалийского общества способствует уменьшению доли летальных исходов, это нивелируется крайне неудовлетворительным уровнем медицины. В совокупности все эти факторы ставят под удар те результаты, которые были достигнуты Федеральным правительством за последние 9 лет. Сомали действительно рискует как минимум вернуться в 2011 год. Но это же даёт и надежду. В случае если Сомали сумеет успешно преодолеть нынешний кризис, можно будет с уверенностью говорить, что стресс-тест государством пройден. И вот это, действительно, станет самым значительным достижением за прошедшие 30 лет. Фото: newsweek.com

Мали: ревизия колониальной системы

Несмотря на богатый советский опыт взаимодействия с африканскими режимами, после распада СССР Россия утратила почти все позиции на Черном континенте. Еще несколько лет назад казалось, что главный игрок «на перспективу» – это Китай, и что именно он будет перехватывать те зоны, где будет ослабевать французское и американское влияние. Отчасти это верно, и Пекин действительно проводит жесткую, в меру агрессивную и чрезвычайно успешную экономическую экспансию. С другой стороны, окно возможностей, открывшееся в результате стремительной деградации французских внешнеполитических институтов, оказалось столь велико, что Москва также получила шанс на возвращение давно утраченного влияния, пусть и в ограниченном объёме. Переломным моментом стало вмешательство России в конфликт в ЦАР, где руками частных военных специалистов удалось не только остановить процесс распада государства, которое к тому времени превратилось в одно из самых нестабильных образований на континенте, но и добиться довольно существенной положительной динамики. Вполне естественно, что данный опыт заинтересовал государства, имеющие аналогичные структурные проблемы и уходящие из-под западного влияния. Прежде всего, это касается Мали, страны, которая всё чаще попадает в заголовки отечественных информационных агентств. В отличие от ряда африканских государств, данная страна имеет довольно глубокий исторический фундамент. Начиная с поздней античности, на территории современного Мали имелась полноценная государственность. Более того, т.н. Малийская империя, возникшая в XIII веке и просуществовавшая несколько столетий, была крупнейшим государством подобного типа во всей Западной Африке, оказывая значительное культурное и экономическое влияние на весь регион. Главная проблема заключалась в том, что малийская государственность в любом своём виде с самого начала сталкивалась с высочайшим уровнем межэтнической напряженности, которая регулярно перерастала в кровопролитные войны. В конечном счете, это стало одним из факторов утраты политической субъектности и включения Мали сначала в орбиту исламской цивилизации в качестве глубокой периферии, а затем и в состав Французской колониальной империи. Процесс возвращения суверенитета был инициирован лишь после Второй мировой войны, при этом неоднократно менялся не только официальный статус, но и название. Так, с 1958 по 1960 гг. Бамако было административной столицей автономной Суданской республики (не имеющей ничего общего с одноимённым восточноафриканским государством), которая в 1959 г. вместе с Сенегалом образовала Федерацию Мали со столицей в Дакаре. Уже через год данное образование было расформировано, а Республика Мали обрела не только нынешнее название, но и независимость от Парижа. В последующие десятилетия страна прошла сложный путь экономической и политической трансформации – от социалистических экспериментов и однопартийной диктатуры до формально демократической республики с рыночной экономикой. При этом главной проблемой стало отсутствие эволюционного механизма. Каждый раз внутри- и внешнеполитическая переориентация становилась возможной исключительно в результате очередного военного переворота, которые со временем стали ведущим двигателем малийского государства. Так, первый президент независимого Мали Модибо Кейта, один из идеологов африканского социализма, ориентированный исключительно на Советский Союз, был свергнут генералом Муссой Траоре, придерживающегося более умеренного, но всё же однопартийного курса, а он, в свою очередь, был смещен группой военных, после чего в стране состоялись относительно свободные выборы (насколько это возможно в местных реалиях). Какое-то время казалось, что Мали удалось выйти на путь хотя бы относительной политической стабильности, но всё изменилось в 2012 г., когда в Малийском Азаваде вспыхнуло восстание туарегов. К слову, это был не первый подобный инцидент. Туареги поднимали восстания еще при колониальной администрации, кроме того, имели место выступления в 1962-1964, 1990-1995 и 2007-2009 гг., причем все они носили трансграничный характер, затрагивая территорию Нигера, а в ряде случаев Алжира и Ливии. Однако в данном случае восстание в значительной мере стало результатом региональных последствий ливийской войны, которые, прежде всего, выражались в непрерывном потоке современного оружия, идущего из зоны конфликта. Инициировав ряд локальных столкновений, силы «Национального движения за освобождения Азавада» (НДОА) быстро установили контроль над северной частью Мали, что спровоцировало очередной военный переворот в Бамако, в ходе которого был свергнут президент Амаду Тумани Туре, оказавшийся неспособным организовать сопротивление повстанцам. При этом изначальные лидеры восстания уже к лету 2012 г. утратили контроль над ситуацией, а само выступление подверглось радикальной исламизации в результате внутреннего конфликта между руководством НДОА и джихадистскими группировками, которые захватили ключевые города Азавада, а в начале 2013 г. начали наступление на юг. В сложившейся ситуации центральное правительство было вынуждено обратиться за помощью к бывшей метрополии, которая начала военную операцию «Сервал». В ходе боевых действий, сопровождавшихся масштабными ударами авиации, Бамако удалось восстановить контроль над утраченными территориями, однако французское присутствие на этом не закончилось. На смену «Сервалу» в июле 2014 г. пришла операция «Бархан», декларирующая борьбу с исламистскими группировками на территории Мали, Чада, Мавритании, Нигера и Буркина-Фасо. Не имея конкретных сроков проведения, но обладая «универсальной» целью, которой можно оправдать столь-угодно длительное военное присутствие, «Бархан» стал идеальным инструментом реколонизации. При этом стоит отметить, что контроль над Мали крайне важен, как со стратегической, так и с экономической точки зрения. Поскольку страна не только является отличным плацдармом для ведения боевых действий в регионе, но и обладает огромными залежами ценных ресурсов, в числе которых золото, бокситы, алмазы, фосфор, а по некоторым данным еще и уран. Разумеется, Франция – не единственная сторона, заинтересованная в данных ресурсах. Так, одной из главных проблем малийской экономики стала частичная потеря контроля над золотыми месторождениями, обеспечивающими 75% экспортных поступлений и 25% бюджета страны, поскольку одним из последствий перманентного конфликта с исламистами стал массовый наплыв нелегальных шахтёров, зачастую связанных с джихадистскими группировками. Также исламисты сумели взять под свое управление и пути наркотрафика, пролегающие через Мали. Более того, в каком-то смысле страна стала ключевой точкой в маршруте, по которому наркотики из портов Западной Африке, в конечном счете, попадают в Европу и на Ближний Восток. И хотя публикации о вовлеченности французского контингента в данный процесс зачастую носят откровенно политизированный характер, подобную возможность также не следует исключать. Еще одной статьей дохода террористических группировок стало похищение людей и контроль над миграционными потоками. К лету 2020 г. стало очевидно, что даже безотносительно подобных слухов о связях Парижа с исламистами французская операция в Мали не способна стабилизировать обстановку. То же касается и развернутой с 2013 г. миротворческой миссии ООН MINUSMA. Символом нарастающих экономических проблем и перманентной террористической угрозы стал президент Ибрагим Кейта, занявший этот пост в сентябре 2013 г. и переизбравшийся на второй срок в 2018 г. При нём был заключен целый пакет соглашений, предоставивших северу страны значительную автономию, однако часть ополчений и большинство исламистских группировок, прежде всего аффилированных с Аль-Каидой и Исламским Государством (террористические организации, запрещенные в РФ), остались за рамками соглашений, интенсифицировав свою активность. Так, с 2016 по 2019 гг. число жертв джихадистов выросло как минимум в 3 раза, при этом боевики активно эксплуатируют старые межэтнические противоречия, как во время атаки на деревни Огоссагу и Уелингара, когда были убиты 160 представителей народа фульбе. В конечном счете, в июле 2020 г. по стране прокатились массовые протесты, сопровождавшиеся человеческими жертвами. Руководящую роль в этих акциях сыграло оппозиционное «Движение 5 июня», выступающее за вывод французских войск и акцентирующее внимание на таких проблемах, как коррупция, фальсификация выборов и тотальная бедность. 18 августа 2020 г., воспользовавшись общественным мнением, группа офицеров совершила военный переворот, низложив полностью утратившего популярность президента. Управление страной перешло к «Национальному комитету спасения народа» во главе с полковником Ассими Гойтой. Организаторы переворота объявили о переходном периоде и формировании временного правительства. 21 сентября на должность президента был назначен экс-министр обороны Ба Ндау, а 5 октября был обнародован состав правительства, куда вошли 25 человек, в том числе четверо организаторов переворота. К сожалению, в последующие месяцы ситуация с безопасностью лишь продолжила ухудшаться. Несмотря на декларируемые Бамако успехи, боевики сумели организовать ряд резонансных нападений, которые обострили дискуссию о целесообразности присутствия в стране французского контингента. Кроме того, Париж понес серьёзные репутационные потери после нескольких ошибочных авиаударов ВВС Франции. Внутренние противоречия во временном правительстве 25 мая привели к «перевороту внутри переворота», когда военные арестовали и отстранили от власти Ба Ндау и премьер-министра Моктара Уана, после чего Конституционный суд утвердил в должности президента полковника спецназа Ассиму Гойту. На данный момент именно он является ключевой фигурой в государстве. Именно он решительно выступает за полный вывод французских войск и уход из-под влияния бывшей метрополии. Вполне логично, что в этой связи мы наблюдаем критическое ухудшение отношений между Бамако и Парижем, на фоне чего активизировались слухи о заходе ЧВК Вагнера в Мали. Уже в мае лояльные путчистам СМИ, опираясь на успехи Москвы в ЦАР, начали информационную кампанию в поддержку усиления российского влияния. Российский МИД также выразил поддержку новому правительству, в частности, осудив попытку покушения на Гойту, который был атакован во время посещения Великой мечети в Бамако. Несмотря на колоссальные имиджевые потери внутри малийского общества, президент Франции Эммануэль Макрон продолжил идти по пути эскалации конфликта, сделал ряд оскорбительных заявлений, ставящих под сомнение саму возможность сохранения Мали как государства в случае отсутствия французской поддержки. В ответ премьер-министр африканской страны Шогель Кокалла Маига открыто обвинил Париж в подготовке террористических групп и тренировке боевиков. Таким образом в данный момент в Мали сложилась довольно сложная ситуация. С одной стороны, по данным Фонда защиты национальных ценностей, 87% малийцев поддерживают президента Гойту в его обращении к России за помощью в борьбе с терроризмом. С другой – даже несмотря на то, что «в моменте» внутриполитический фон является крайне благоприятным, следует учитывать африканскую специфику, в рамках которой любые цифры имеют мало общего с реальными рейтингами в западном понимании этого слова. По всей видимости, сохранение установившегося в Бамако пророссийского режима будет целиком зависеть от его возможности решить накопившиеся проблемы, снизить террористическую угрозы и провести хотя бы имитационные, но формально демократические выборы. Что касается Франции, то в условиях своего ухода из Мали она крайне заинтересована в дестабилизации обстановки в проблемных провинциях. И это могут быть не только вооруженные нападения, но и практикуемый исламистами экономический терроризм, когда уничтожаются посевы и перерезаются автомагистрали с целью возникновения перебоев в снабжении городов. Если же говорить о деятельности российских ЧВК, то в настоящий момент сложно сказать, насколько оправданна экстраполяция положительного опыта в ЦАР на ситуацию в Мали, учитывая совершенно иной исторический и этноконфессиональный контекст, а также санкционный и экономический инструменты, которыми обладает бывшая метрополия. Но в любом случае именно ближайшие месяцы станут определяющими в вопросе закрепления Москвы в регионе. Фото: direktno.hr

Мозамбик: дальние подступы «Халифата»

Усиление российского влияния в Африке – тема, любимая по обе стороны информационного «фронта». Западные политики используют её в качестве одного из инструментов по нагнетанию антироссийской истерии, а отечественные журналисты патриотического толка на основании этого пытаются делать далеко идущие выводы о восстановлении позиций Москвы и об изгнании «старых» (в лице Франции) и «новых» (в лице США) колонизаторов с Черного континента. В большинстве случаев столь политизированный взгляд на данную проблематику, вне зависимости от личных симпатий, приводит к переоценке российских возможностей и, как следствие, к серьёзному искажению реальности. В действительности Москва только начинает укрепляться в давно потерянном регионе, и в этой связи не стоит рассчитывать на стремительную экспансию. Более того, следует спокойно относиться и к тому, что не везде этот процесс будет успешным, а в ряде случаев он будет сопряжен с определенными потерями, и это нормально. К сожалению, именно отрицание самой возможности подобного сценария приводит к тому, что политические оппоненты Российской Федерации получают в свои руки почти безграничные возможности по генерации фейков, понимая, что поток верифицированной информации крайне ограничен, а любые опровержения будут топорными и неуклюжими. Отсюда – огромное количество слухов о деятельности российских ЧВК и о потерях, которые они якобы несут. Если говорить о Черной Африке, то большая часть подобных вбросов касается трёх государств – ЦАР, Мали и Мозамбика. И если действия российских инструкторов в ЦАР освещаются довольно подробно, а в Мали мы наблюдаем открыто декларируемую ориентацию новых властей на сотрудничество с Россией (подробнее о ситуации в Мали можно прочитать в нашем материале), то в случае с Мозамбиком всё гораздо сложнее. Прежде всего, в отличие от двух вышеперечисленных стран, Мозамбик не является бывшей французской колонией. Расположенная на восточном побережье Африки, с конца XV века данная территория входила в орбиту португальских интересов, а затем получила колониальный статус. В 60-70-е годы XX века ввиду нежелания Лиссабона отказываться от своих заморских владений, Мозамбик стал ареной затяжной и кровопролитной войны за независимость. Последняя оказалась крайне затратной для метрополии и в конечном счете привела к перевороту в самой Португалии, за которым последовал отказ от африканских колоний и передача власти в Мозамбике леворадикальной марксистской группировке FRELIMO, чьи отряды к тому времени уже контролировали значительную часть страны, обладая параллельной системой управления. Таким образом, даже по африканским меркам, независимый Мозамбик появился на политической карте мира довольно поздно – лишь в 1975 г. В последующие полтора десятилетия страна прошла довольно типичный для региона путь от масштабных социалистических экспериментов к структурному кризису и последующему переходу к имитационной демократии и рыночной экономике, однако в данном случае процесс был осложнён гражданской войной, которая вспыхнула почти сразу после провозглашения независимости и с разной интенсивностью продолжалось до 1992 г. В её основе лежал конфликт между FRELIMO и национально-консервативной группировкой RENAMO, которая в конечном счете была легализована в качестве политической оппозиции. Несмотря на формальное завершение конфликта, его периодические рецидивы наблюдаются до сих пор. В частности, только в октябре этого года был ликвидирован полевой командир Мариано Нхонго – лидер самопровозглашенной «Военной хунты RENAMO», отколовшейся от основной группировки. И хотя в настоящий момент боевая фракция RENAMO не представляет непосредственной угрозы правящему режиму, последствия гражданской войны, в ходе которой противники центральной власти стремились нанести максимальный экономический ущерб государству, до сих пор не преодолены в полном объёме. Сегодня Мозамбик является одной из беднейших стран мира, чей номинальный ВВП – ниже $500 на душу населения, а высокие темпы прироста населения, которое уже превысило 30 млн человек, лишь способствуют накоплению кризисных явлений. В данной связи серьёзным дестабилизирующим фактором является наличие значительного мусульманского меньшинства, которое сконцентрировано в беднейшем регионе страны – в провинции Кабу-Делгаду, расположенной на северо-востоке. Если в целом мусульман насчитывается порядка 19% от населения страны, то в данном регионе они составляют большинство (по оценочным данным – порядка 60%). Ситуация усложняется наличием почти моноконфессиональных исламских округов, которые становятся инкубаторами радикализма и точкой притяжений для внешних, хорошо организованных сил. Прежде всего, речь о запрещенном в России Исламском Государстве – самой успешной джихадистской группировке в новейшей истории, которая в какой-то момент сумела объединить религиозную доктрину VII века с передовыми информационными технологиями и запросом на социальную справедливость. И хотя период экспансии очень быстро сменился отступлением по всем фронтам, а затем и коллапсом квазигосударственных структур на территории Ирака и Сирии, значительная часть мусульманской уммы, особенно из периферийных регионов Исламского мира, продолжает воспринимать ИГ через призму пропаганды, транслируемой его медийными центрами. Еще до падения Мосула руководство группировки стало «раскладывать яйца» по разным корзинам, расширяя сетевую структуру за счет неарабских регионов – Афганистана, Филиппин и Черной Африки. И если в Афганистане ИГ было вынуждено конкурировать с Талибаном, то тот же Мозамбик представлял собой непаханое поле, где было очень легко купить и реорганизовать местные исламистские группировки. Всё это накладывается на экономический потенциал Кабу-Делгаду. Еще в 2010 г. здесь были открыты гигантские месторождения природного газа, чей объём оценивается примерно в 2 трлн кубометров. Растущий интерес западных корпораций и озвученные аналитиками цифры, резко контрастирующие с чудовищной бедностью местных жителей, позволили фундаменталистам взять на вооружение тезис о реколонизации региона и разграблении природных богатств. В результате в 2015-2016 гг. на севере Мозамбика началась самоорганизация молодёжных ячеек джихадистского толка, ориентирующихся на трансграничную сомалийскую группировку «Аш-Шабаб»* и находившееся тогда в зените славы Исламское Государство. А уже в следующем году в Кабу-Делгаду вспыхнуло полномасштабное исламистское восстание под эгидой «Ансар ас-Сунна»*, в котором руководство ИГ увидело серьёзный потенциал для «инвестиций», тем более, что с географической точки зрения север Мозамбика не так уж удалён от сомалийского и конголезского фронтов, в отношении которых у ИГ также имеются далеко идущие планы. К середине 2018 г. Африканский Союз был вынужден констатировать растущую инфильтрацию Кабу-Делгаду эмиссарами и боевиками Исламского Государства, при этом реальный характер взаимоотношений между ИГ и местными группировками вызывал множество вопросов. В 2019 г. ситуация на севере Мозамбика резко ухудшилась. По итогам года террористическая активность в стране выросла более, чем в три раза, а число погибших увеличилось на 200%. Используя социальную напряженность, коррумпированность армии и отвлеченность правительства на борьбу с RENAMO, исламисты сумели выйти на доселе невиданный уровень военной активности, начав угрожать крупным населённым пунктам. В августе 2020 г. был захвачен крупный порт Мосимбоа-де-Прая, а к декабрю исламисты контролировали уже целый ряд районов на севере страны. Кроме того, джихадисты сумели нанести серьёзный финансовый ущерб государству, торпедировав строительство газового комплекса, оператор которого – Total, – объявил о приостановке работ после нескольких рейдов исламистов в окрестности города Пальма. Впоследствии, в августе 2021 г., данный населённый пункт стал объектом мощной атаки со стороны террористов, в ходе которой они установили временный контроль над городом и организовали массовую резню, в том числе иностранных специалистов. Следует отметить, что Total – не единственная зарубежная компания, действующая в регионе. Правом на разработку месторождений также обладают итальянская Eni и американский нефтяной гигант Exxon Mobil. Общий объём инвестиций, которые должны быть вложены в экономику Мозамбика, оценивается в $120 млрд, и для исламистов приостановка подобных проектов является несомненным успехом. Однако самой большой проблемой стали непоследовательные и некомпетентные действия мозамбикских властей, которые в течение нескольких лет игнорировали взрывоопасную ситуацию на севере страны, а после начала восстания недооценивали его возможности и отказывались раздать оружие местному населению, сомневаясь в его лояльности. Даже когда стало ясно, что армия не в состоянии подавить мятеж и встал вопрос об отправке воинских контингентов из стран Сообщества развития Юга Африки (SADC), международные наблюдатели отмечали инертность центрального правительства, его нерешительность и нежелание брать на себя ответственность за развёртывание иностранных подразделений на своей территории. И хотя в конечном счете соглашение было достигнуто, а объединенные силы Мозамбика, SADC и Руанды выбили исламистов из Мосимбоа-де-Прая, ситуация на севере страны остаётся крайне неустойчивой, сохраняя потенциал к дальнейшему ухудшения. Исламисты по-прежнему обладают значительными финансовыми (в т.ч. полученными благодаря контрабанде) и человеческими ресурсами, активно вербуя боевиков из числа подростков и перемещенных лиц. Более того, если изначально восстание охватывало лишь Кабу-Делгаду, то к настоящему времени ячейки ИГ присутствуют и в других провинциях, осуществляя атаки на значительном удалении от командных центров. Всего же «под ружьём» находятся порядка 2-2,5 тыс. боевиков. Что касается гуманитарного кризиса, охватившего регион, то его масштабы еще предстоит оценить. Речь может идти более чем о миллионе беженцев, более половины из которых составляют дети. Ситуация осложняется стихийными бедствиями, высокими темпами распространения ВИЧ, а теперь еще и пандемией COVID-19. Так, западные аналитики предупреждают, что появление Омикрон-штамма может нанести значительный ущерб экономике Мозамбика, южные провинции которого являются одним из центров туризма из ЮАР. И хотя по итогам года ожидается рост реального ВВП в размере 4,2%, в текущих условиях данные цифры не являются значимым индикатором. В любом случае в настоящий момент в Мозамбике сохраняется крайне высокий уровень террористической угрозы, и, скорее всего, любые попытки подавить джихадистскую активность будут носить волнообразный характер ввиду невозможности решить структурные проблемы, в том числе социоконфессионального характера. В условиях всего вышесказанного следует с большой осторожностью относиться к любой информации о присутствии российских специалистов на территории страны. Впервые она прозвучала в 2018 г., когда в Сети появилась новость об участии ЧВК «Вагнер» в конкурсе на получение контракта, предполагающего охрану газовых месторождений. В следующем году «вагнеровцы» стали героями сразу нескольких публикаций местного издания Carta de Mozambique, которое сообщало о поставках военной техники и об участии российских специалистов в боевых действия на стороне правительственных сил, при этом отмечалось, что пять россиян погибли, а их тела были обезглавлены. Впоследствии отечественный социолог Максим Шугалей подтвердил, что специалисты из России действительно принимали участие в боестолкновениях и даже освободили несколько городов. По его данным, погиб лишь один россиянин, а впоследствии все специалисты покинули страну по причине абсолютной некомпетентности и трусости мозамбикской армии. Стоит отметить, что данная ремарка вполне правдоподобна, поскольку правительство в Мапуту действительно в течение долгого времени делало ставку на зарубежные частные военные компании. Наиболее известно участие южноафриканской ЧВК Dyck Advisory Group, которая оказывала помощь в разведке, поддержке с воздуха и снабжении блокированных гарнизонов. При этом отмечается, что успехи специалистов из данной структуры были более чем скромными. Впоследствии мозамбикские и западные СМИ еще несколько раз поднимали тему присутствия российских ЧВК. Последняя серия публикаций имела место в ноябре текущего года, когда была вброшена новость о гибели от 2 до 7 бойцов «Вагнера» в ходе боёв в Кабу-Делгаду. Не пытаясь оценить достоверность данного рода слухов, стоит отметить, что точечное участие россиян в мозамбикских событиях, безусловно, имеет место и является положительным фактором. Поскольку, с одной стороны, носит ограниченный профессиональный характер, а с другой – в любом случае способствует продвижению российских интересов, даже если речь идёт о защите бизнес-проектов или об обеспечении безопасности в обмен на долю в добыче природных ископаемых. Тем более, что зачастую именно бизнес-проекты готовят почву для полномасштабной экономической экспансии. * «Аш-Шабаб», «Ансар ас-Сунна», Исламское Государство (ИГ) – запрещенные в РФ террористические организации. Фото: jeunes-ihedn.org

Западная Сахара: схватка за лидерство в Магрибе

В последние месяцы наблюдается существенное обострение отношений между Марокко и Алжиром. Границы закрыты, дипломатические связи свернуты (хотя консульства продолжают работать), стороны обмениваются взаимными обвинениями и угрозами, дело дошло до человеческих жертв: в начале ноября в приграничном пункте были убиты трое алжирцев, сожжены три грузовика… Соперничество двух арабских стран, лежащих на Севере Африки, длится практически весь период после обретения ими независимости, т.е. с 60-х годов прошлого века. Причин немало: и борьба за региональное лидерство, и колониальное наследие в виде недемаркированных и неделемитированных границ, и иные споры, уходящие в глубину времен… Однако настоящим «яблоком раздора» была и остается Западная Сахара – огромный кусок пустыни, обрывающийся в Атлантику. Марокко, ссылаясь на исторические хроники, считает эти пески неотъемлемой частью королевства. Алжир же поддерживает местный Фронт освобождения – ПОЛИСАРИО, – который в 1976 году провозгласил создание независимой Сахарской Арабской Демократической Республики (САДР). Этот шаг положил начало войне, длившейся до 1991 года и закончившейся перемирием с условием проведения референдума по вопросу о независимости Западной Сахары. С тех пор многое изменилось, кроме намерения Рабата присоединить эту территорию и решимости Алжира не допустить этого. В чем ценность Западной Сахары? Во-первых, в недрах, которые, как предполагается, весьма богаты углеводородами и другим минеральным сырьем. Во-вторых, в протяженном побережье, вдоль которого расположен один из самых богатых рыбой районов Атлантики. Плюс шельф, также, по оценкам, содержащий нефтегазовые месторождения. Кроме того, присоединение Западной Сахары к Марокко увеличивает территорию королевства почти вдвое. Что касается Алжира, то его манит возможность получить гарантированный выход к Атлантике. И представляется, что, с точки зрения геополитики, именно этот фактор является наиболее существенным для понимания характера проблемы. Дело в том, что прямой доступ к Атлантическому океану может сделать Алжир региональной сверхдержавой, открыв ему великолепные стратегические направления для проецирования своего энергетического, промышленного, транзитного и военного потенциала и дав все основания претендовать на лидерство и в Большом Магрибе, и в Западной Африке. Справедливости ради заметим, что способности Алжира «переварить» Западную Сахару (даже если она завтра получит независимость и станет, как надеются алжирцы, его вассалом) и превратить блестящие мечты в реальность вызывают сильные сомнения: до сих пор страна оказывалась не в состоянии справиться с собственными крайне острыми внутренними проблемами и вряд ли будет готова тратить ресурсы для освоения новых горизонтов. Тем не менее местные элиты (прежде всего военные) вполне могут видеть в борьбе за Западную Сахару тот «национальный проект», который позволит им преодолеть перманентные внутриалжирские конфликты и мобилизовать все силы государства и общества во имя достижения великой цели. То есть, в каком-то смысле, здесь важен сам процесс, а не его результат. Само собой разумеется, что великодержавные планы восточного соседа никак не устраивают Марокко: оно не желает терять столь богатое наследство предков, а главное – оказаться прижатым к океану и очутиться в зависимости от братьев-алжирцев. Ведь никто не даст гарантии, что эти самые братья, полностью окружив королевство на континенте, не решат в один прекрасный день превратить его в какую-нибудь «народно-демократическую республику»… Таким образом, можно обрисовать контуры алжиро-марокканского конфликта вокруг Западной Сахары не просто как борьбу за территорию, но как экзистенциальную проблему: утратив контроль над нею, Марокко оказывается перед лицом угрозы собственного уничтожения (по крайней мере, в качестве монархии); Алжир же, отказавшись от претензий на сюзеренитет над независимой САДР, оказывается в замкнутом пространстве, давление внутри которого постоянно нарастает и грозит мощным социальным взрывом. Делает ли это войну между этими государствами неизбежной? По-видимому, да. В той или иной форме вооруженный конфликт между Марокко и Алжиром представляется почти неизбежным. Однако возможность прямого и тем более фронтального столкновения невысока. Причина – протяженность границ, которая превышает полторы тысячи километров. Война на таком фронте немыслима. (Кажется, последний опыт столкновения таких масштабов наблюдался во время десятилетней ирано-иракской войны. Вряд ли в Алжире или Рабате найдутся горячие головы, готовые повторить этот опыт). Поэтому наиболее вероятным можно считать сценарий, в соответствии с которым столкновения будут локализованы на части западносахарской территории, причем алжирская армия масштабного и непосредственного участия в них принимать не станет, ограничившись поставками вооружений, разведданных, инструкторов и «добровольцев». Собственно, примерно такой и была война 1975-91 годов. И тут встает важный вопрос: а смогут ли стороны удержать конфликт в этих рамках? Ведь все последние годы они активно наращивали свою военную мощь, готовясь к некой «решающей» схватке. Уровень их военных потенциалов исключает уверенную и быструю победу одной из сторон. Но согласиться на войну, результатом которой снова станет взаимное истощение без конкретного результата, им будет крайне сложно. А значит, будет столь же сложно отказаться от соблазна эскалации и развязывания «тотальной», а не локальной войны. Но как раз этого обе стороны не желают. Круг замкнулся: война, вроде, неизбежна, но из-за угрозы неконтролируемого разрастания она нежелательна. Выходов из этой ситуации видится три: либо одна из сторон ждет момента, когда другая окажется настолько ослаблена, что будет не в состоянии воевать, и идет путем односторонних действий; либо каждая из сторон начинает мобилизацию внешних союзников с тем, чтобы добиться решения проблемы в свою пользу без необходимости вести тотальную войну (одновременно пытаясь ослабить соперника путем разного рода подрывных действий); либо, наконец, внешние игроки приходят к некоему консенсусу, который затем предъявляется соперникам в качестве новой основы для их взаимоотношений. Первый вариант был не без успеха разыгран марокканцами в предыдущий период, когда Алжир был существенно ослаблен из-за кризиса власти. Режим ныне покойного президента Абдельазиза Бутефлики, выстоявший под ударами «арабской весны», оказался не в силах справиться с ее последствиями, ростом недовольства, экономическими и социальными проблемами. Политическая и военная элита долгое время не могла консолидироваться. Проще говоря, алжирцам было не до Западной Сахары. Этим воспользовался Рабат, который объявил о создании двух новых провинций на юге королевства и развернул кампанию за признание фактической аннексии Западной Сахары. И к 2021 году свои консульства на новых марокканских территориях открыли более 20 стран. Абсолютное большинство из них – африканские государства, поддержка которых, конечно, была ценна, однако она не позволяла вывести процесс за достаточно узкие рамки африканского «междусобойчика». Настоящий прорыв случился в октябре 2020 года, когда свое консульство на новых марокканских территориях открыли ОАЭ – первым из арабских государств. За ними последовали Иордания и Бахрейн. А в декабре того же года тогдашний президент США Д. Трамп подписал декларацию о признании суверенитета Марокко над Западной Сахарой. Казалось бы, дело в шляпе. Получив признание своих прав со стороны Вашингтона, Рабат выиграл. Но не все так просто. Дело в том, что Трамп поставил марокканцам условие: нормализовать отношения с Израилем. В этом, на первый взгляд, ничего особенного не было, ибо Рабат всегда поддерживал весьма тесные связи с Тель-Авивом, в том числе и официальные. Ведь в еврейском государстве проживают порядка полумиллиона выходцев из королевства, многие из которых занимают весьма важные посты в правительстве. Поэтому нынешняя «нормализация» выглядела как формальность. Однако для Алжира сделка между Марокко, США и Израилем стала сигналом для мобилизации на борьбу с врагами «великого дела арабов» – независимости всех арабских народов, будь то западносахарский или палестинский. И мароккано-израильская «нормализация» как бы вскрыла антиарабскую сущность режима в Рабате, с которым теперь не может быть никаких компромиссов. В этом контексте смириться с марокканской аннексией Западной Сахары для Алжира стало невозможным. С другой стороны, немаловажно, что в сегодняшних реалиях голос США далеко не всегда является решающим. За Америкой Трампа не последовал Запад. Европейский Союз, как и многие азиатские союзники США, не изменил своей позиции о непризнании прав Марокко на Западную Сахару. А это означало, что игра далеко не закончена. И стороны перешли ко второму сценарию – мобилизации внешних союзников. Рабат сделал ставку на Израиль. Летом текущего года здесь побывал глава МИД, а в ноябре – министр обороны Израиля. Само собой разумеется, Тель-Авив признал права Марокко на Западную Сахару, а затем – заключил секретные договоренности о поставках современного оружия, разведданных, инструкторов и т.п. США также продолжили свою традиционную поддержку Рабата. Что касается Алжира, то он издавна ориентирован на закупку вооружений в России. Так, он уже приобрел комплексы «Искандер», ЗРК С-400, самолеты Су-34 и, возможно, Су-57. По оценкам российских СМИ, благодаря этим многолетним поставкам, Алжир располагает самой современной и мощной армией в регионе. Однако есть основания сомневаться в том, что он имеет разрешение Москвы использовать это оружие в ходе операций, тем более наступательных, в Западной Сахаре. Поэтому, чтобы иметь руки развязанными, Алжир обратился и к Турции – наследнице Оттоманской империи, в состав которой он некогда входил. И, судя по данным прессы, Анкара не отказала: турки вообще демонстрируют настойчивость в деле возвращения в свои давние зоны влияния. Дружба с Алжиром тем более естественна для них, если учесть совместную заинтересованность в делах соседней Ливии, а также алжирский нефтегазовый потенциал. Но и этого мало: в последнее время появилась информация о том, что дружественный Алжиру западносахарский фронт ПОЛИСАРИО наладил тесные связи с ливанской Хизбаллой, а через нее – с Ираном. Таким образом, на западе арабского мира, в Магрибе, складывается картина, во многом повторяющая ситуацию, сложившуюся на востоке, в Машрике: к решению арабских проблем получили доступ не только глобальные игроки (США и РФ), но и неарабские участники ближневосточного концерта – Турция, Иран, Израиль. И их роль постепенно возрастает, ибо арабы самостоятельно не в состоянии найти выходы из лабиринтов своей истории и географии. И главным вопросом на сегодня видится: состоится ли переход от второго из рассматриваемых нами сценариев к войне или к консенсусу внешних игроков (третий сценарий). Проблема в том, что внешний консенсус, как правило, недостижим без войны, ибо (как учит классическая геополитика à la Киссинджер) война – это универсальное средство для установления баланса сил. С другой стороны, опыт Сирии, Йемена, Ливии показывает: ограниченной войны тут ожидать не приходится. Но ведь тотальной войны ни Марокко, ни Алжир не сдюжат. Будь они один на один – угроза такого столкновения была бы минимальной. Но участие «помощников» в лице Анкары, Тель-Авива и Тегерана выглядит очень и очень угрожающе. Поскольку речь идет о балансе сил между ними, а не между Марокко и Алжиром. Увы, в наше безумное время нельзя быть уверенным ни в чем. Никакие, даже самые, казалось бы, невероятные сценарии, не исключены. Так, если грянет тотальная мароккано-алжирская война, один из ее фронтов окажется на севере, в горах алжирской Кабилии: официальные лица в Рабате уже заявили о готовности поддержать стремление берберского населения этой области к независимости. А война в Кабилии может затронуть Средиземное море, а в пределе – поставить под угрозу безопасность судоходства через Гибралтарский пролив… Чтобы избежать призрака катастрофы такого масштаба, требуется работа на двух важнейших направлениях: во-первых, нужно отрезвляющее вмешательство глобальных держав, во-вторых, необходимы усилия ответственных посредников. Учитывая опыт, наработанный в Машрике (в частности, в Сирии и вокруг нее), большую роль могут сыграть Россия и ОАЭ: именно они имеют рычаги влияния на всех трех неарабских ближневосточных игроков и могли бы конструктивно содействовать поискам компромиссов между Рабатом (ОАЭ) и Алжиром (Россия). Фото: twimg.com

Elections in Libya: risks and prospects (machine translation)

Only about a month remains before the elections in Libya scheduled for December 24, which many analysts and experts call nothing less than "fateful" for the state torn apart by the civil war. At the same time, there are more and more unexpected turns. So, on November 16, the leader of the Libyan National Army (LNA) Khalifa Haftar officially registered as a candidate for the presidency of the country in the eastern city of Benghazi. In this context, British experts from the Economist Intelligence Unit (EIU) note that this initiative of the Field Marshal may fail, and it's not even that at one time he was declared a war criminal by the Government of National Accord (PNC). The problem is that, according to the legislation of Libya, which, however, is incomplete today, a person with a criminal record or dual, triple, etc. citizenship cannot run for president. Recall that Haftar, who at one time had ties with the National Front for the Salvation of Libya and the CIA, planned an invasion of Libya, but Muammar Gaddafi then prevented such a course of events by staging a coup in Chad, where Haftar was. As a result, the Americans evacuated the Field Marshal and 350 of his supporters to the States, where he was granted American citizenship. After that, Haftar lived for about 20 years in the city of Vienne, West Virginia. However, the EIU adds in this context that since the election rules are still unclear, Haftar may have some leeway. For example, a field marshal may abandon his military role in the Libyan crisis, which is provided for in the electoral legislation procedures proposed by the Libyan House of Representatives. In addition, on November 14, it became known that the son of former Libyan leader Muammar Gaddafi, Seif al–Islam Gaddafi, who has not been an active political figure in the country for the past ten years, also registered as a presidential candidate. However, despite his strong ties with local tribes, he is subject to an arrest warrant issued by the International Criminal Court (ICC) in 2011, according to which he was not convicted. Despite the extreme politicization and, I'm sorry, the uselessness of such an organization as the ICC, for Gaddafi, this may prove to be a serious legal obstacle. In addition, in the same 2011, Seif al-Islam Gaddafi was arrested by militias from the city of Zintan while heading towards Niger. Already in 2015, the Court of Appeal in Tripoli handed him a death sentence, which, however, was never carried out, since the Zintans refused to extradite him. Moreover, after a certain time, Gaddafi was released altogether. The Institute of the Middle East (IBV) emphasizes that the return of Seif al-Islam to Libyan politics is due, contrary to a number of statements by various analysts, not because he is a "Western project", but because he has established contacts among the Muslim Brotherhood (a terrorist organization banned in the Russian Federation) and other jihadists. As well as a significant amount of compromising material on their local figures. In addition, he has control over the extensive foreign holdings of the family of the former Libyan leader, enjoys the support of his Gaddaf tribe. But the most important thing, as noted in the IBV — "it was Seif al-Islam who at one time was behind the project of incorporating moderate and not-so-Islamists into the political structure of the Jamahiriya at the last stage of his father's rule." It should also be noted that the Libyan military prosecutor, in turn, also complicated the situation for both candidates by officially asking them to suspend their candidacies, emphasizing the significant risk that the elections will be disrupted as the election campaign begins. At the same time, the country's Supreme National Election Commission announced that after completing the registration process, the electoral body will check the credentials of candidates, and then announce who is eligible to run. In this regard, analysts at the Economist Intelligence Unit believe that both Haftar and Gaddafi will eventually be banned from running. And this forecast has really already begun to come true, albeit partially so far. On November 24, Gaddafi's son Seif al-Islam was excluded from the electoral lists for "legal reasons". Abdel Hamid Dbeiba, the Prime Minister of the Interim Government of National Unity (PNE), became another unexpected candidate for the elections for some. This decision was probably a surprise because he had repeatedly stated earlier, and also had a number of agreements that he would not run for the presidency. But even his inability to keep his own word is not the main problem. Analysts from the Institute of the Middle East note that, firstly, at the beginning of 2021, his appointment to the post of head of the Government of National Unity implied that Dbeiba was to become a neutral figure whose main task was the unification and integration of institutions and authorities. Which, of course, he couldn't handle. Neither the political nor the economic split in the country has been eliminated. Moreover, the LNA, led by Haftar, still controls most of the east of Libya. Secondly, in order to run for the presidency, Dbeiba had to leave the post of prime minister, as well as refuse to perform state functions at least three months before the elections. The IBV notes that all the other candidates, who are already more than 23, have fulfilled this condition, but Dbeiba has not. Thirdly, the very appointment of Dbeiba to the post of Prime Minister was very ambiguous. At the hearings within the framework of the Libyan Political Dialogue Forum under the auspices of the UN, a number of participants directly accused the politician and a former businessman from Misrata of corruption. Nevertheless, he became a compromise figure, which satisfied most of the participants. At the same time, it would not be superfluous to add that another presidential candidate, Akil Saleh, ex–speaker of the House of Representatives, even expressed a vote of no confidence in Prime Minister Dbeiba for misuse of budget funds, as well as for a skew in the distribution of funding in favor of Tripolitania and to the detriment of Cyrenaica. Speaking about the elections in general, we note the fact that the situation in Libya has been more or less stable over the past year. Moreover, investors and international observers even suggested that after the election campaign, a government could be formed as early as early 2022, which would allow for the implementation of post-war reconstruction projects in the country. Moreover, all major investors and countries with their interests in the African state, including Russia, China, the EU, as well as Turkey, Egypt, Tunisia, etc., will fight for them. EIU analysts even forecast real GDP growth of about 12%, which will be facilitated by high oil prices and, as a result, high export revenues. And according to Fitch Solutions estimates, real GDP will grow by another 4.6% in 2022, and by 6% in 2023. At the same time, nominal GDP in 2021 will amount to 10.3 billion dollars, in 2022 – 11.9 billion, and in 2023 – 13.3 billion. The population will also continue to increase. According to forecasts, this year it will reach 6.96 million people, and in 2023 it will reach 7.12 million. The growth of nominal and real GDP, the creation of a stable government and government in general – all this could really create conditions for the influx of large investments and, as a result, the beginning of the revival of a once prosperous African state. In this context, the elections scheduled for December 24 should be considered as a key risk to the stability and prospects of Libya. If controlled elections are held in the country, which will not lead to protests or a new round of civil war, then there will be chances for the implementation of positive scenarios, and if the situation in the country heats up, there will be no talk of economic growth, attracting foreign investment and at least some prosperity. At the same time, a significant number of factors can provoke a new crisis. Including the non-admission to the elections of any of the candidates, be it Haftar, Gaddafi, which has already happened, as well as Saleh or Dbeib. A number of analysts, including from the Economist Intelligence Unit, believe that the rather tense political situation in Libya may lead to the postponement of elections to 2022, even despite the fact that the process of registering candidates has already begun. The IBV, in turn, also emphasizes that today it is not clear how the security of polling stations will be ensured in Libya, whether the judiciary will be able to promptly and fairly resolve disputes related to elections, as well as how likely punishments will be carried out. Can election organizers guarantee that independent observers will have access to polling stations, even in remote areas? Has the Supreme National Election Commission organized an independent external audit of the voter register? All these questions suggest that if the elections take place, their results will be extremely doubtful and each of the candidates will try to challenge them. In Libyan realities – probably with the use of weapons. Such a scenario is also a significant risk that will remain on the agenda regardless of whether the elections are postponed or not.

Египетско-израильский дуэт в Восточной Африке

Военный переворот в Судане и эскалация гражданской войны в Эфиопии заставляют вернуться к рассмотрению ситуации в регионах Африканского Рога и бассейна Нила. В опубликованном ранее материале внимание было сосредоточено на конфликте вокруг эфиопской плотины «Возрождение». Последние события дают повод расширить рамки нашего анализа. Возьмем суданский переворот 25 октября. Едва ли его руководитель Абдельфаттах Бурхан решился на него без ведома Каира. Все-таки традиционные связи между военными двух стран весьма сильны, и египтяне в любом случае не могли не быть в курсе замыслов суданских генералов. И им не составило бы труда при желании сорвать эти замыслы, заблаговременно предупредив гражданские власти в Хартуме. Но они этого не сделали. В этом контексте представляет интерес и тот факт, что Египет воздержался от осуждения переворота, даже когда его об этом попросили Америка и Британия вместе с Саудовской Аравией и ОАЭ. Эти четыре страны подписали совместное заявление с требованием восстановления гражданского переходного правительства в Судане и пригласили АРЕ присоединиться к нему. Но Каир отказал. Это позволяет полагать, что Египет счел приход к власти в Хартуме военных шагом в правильном направлении, поскольку позволит ему наладить более тесные союзнические отношения с Суданом, добившись от него полной и гарантированной солидарности, в частности, по эфиопской проблеме. В Эфиопии же в эти дни произошло событие, способное поставить под вопрос сохранение у власти режима Абия Ахмеда. Речь идет об объединении двух сильнейших этно-политических группировок, ведущих вооруженную борьбу против центрального правительства: Народного фронта освобождения Тыграя (НФОТ) и Армии освобождения Оромо (АОО). Не вдаваясь в историю нынешнего обострения внутриэфиопских конфликтов (об этом можно прочитать здесь и здесь), следует, однако, подчеркнуть, что без внешней поддержки ни Тыграй, ни Оромо были бы не в состоянии вести столь длительные и успешные боевые действия против сил федерального правительства Аддис-Абебы. Тем более, что в Тыграе против местных повстанцев действует и армия Эритреи. В качестве рабочей гипотезы допустимо предположить, что Египет, как минимум, заинтересован в ослаблении позиций Ахмеда (партия которого, кстати, получила абсолютное большинство в ходе состоявшихся летом текущего года выборов). Поэтому вряд ли придется удивляться, если когда-нибудь откроется, что Страна пирамид оказывала посильную помощь повстанцам. Но даже если так оно и было, тем не менее едва ли Каир в состоянии вести подобную деятельность в одиночку. Одно дело – иметь разветвленную агентурную сеть и быть в курсе событий, другое – осуществлять масштабные и долговременные трансграничные операции по снабжению отрядов боевиков оружием. Тут не обойтись без прикрытия – причем со стороны очень сильных компаньонов, которые должны быть заинтересованы в контроле над всем регионом и которые, по сути, осуществляют управление всеми процессами, протекающими здесь. Таким компаньоном видится Израиль, который очень давно интегрирован в сложную систему конфликтов в регионе и имеет огромный опыт поставок оружия (легальных и нелегальных) практически всем участникам всех бесчисленных войн, сотрясавших Африканский Рог в течение десятилетий. Если принять эту гипотезу, многое становится логичным. Вернемся к суданским событиям. Оказывается, что местные военные были наиболее горячими сторонниками курса на «нормализацию» с еврейским государством – в отличие от гражданской администрации. И переворот генерала Бурхана, как считают некоторые наблюдатели, может ускорить этот процесс. С точки зрения Каира, это вполне логично и оправдано: ведь Египет был первой арабской страной, заключившей мир с Израилем. И он вполне мог посодействовать тому, чтобы братский Судан оставил свои сомнения и наладил отношения с Тель-Авивом. Который, в свою очередь, способен оказать практическую помощь в решении «экзистенциальной» проблемы эфиопской плотины. Конечно, неожиданное успешное наступление, которое развернули отряды НФОТ и АОО на правительственные войска этой осенью, могли просто совпасть по времени с переворотом в соседнем Судане. Однако придется признать, что такое совпадение сулит выгоды Египту. Генерал Бурхан, нуждающийся в братской поддержке, с одной стороны, и слабеющий на глазах Нобелевский лауреат Абий Ахмед, с другой, – неплохое сочетание. И все это – без вмешательства американцев (всегда шумного и грубого – вспомнить хотя бы их эпопею в Сомали), без обращения за поддержкой к «братским арабским государствам» (всегда безрезультатным)… А больше и обращаться-то не к кому: Китай вмешиваться не станет; России, на фоне приключения в ЦАР и Мали, только Эфиопии не хватает; Европа вообще бессильна… Есть еще Турция, но она пока не нарастила потенциал, достаточный для по-настоящему сложной игры. С какой стороны ни погляди – остается один Израиль. Он ведет долгосрочную стратегическую игру по завоеванию позиций в Африке. Летом этого года с помощью Египта ему удалось получить статус наблюдателя при Африканском союзе. А ответная услуга – содействие Каиру в разрешении проблемы эфиопской плотины – сделает Тель-Авив арбитром в одном из самых сложных, конфликтных и стратегически важных районов на карте мира. Ведь простого решения в сложившейся вокруг плотины ситуации не существует. В идеале нужно добиться гарантий безопасности этого гигантского сооружения, ибо оно уже построено и его безопасность – действительно вопрос жизни для миллионов людей, живущих ниже по течению Нила. Такие гарантии никакое правительство в Аддис-Абебе дать не способно: слишком уязвимо само эфиопское государство перед лицом всевозможных «фронтов освобождения» любого из множества народов, населяющих эту бывшую империю. Поэтому вряд ли будет неожиданностью появление плана превращения ее, например, в конфедерацию и одновременного создания некоего международного консорциума по управлению «Великой плотиной возрождения Эфиопии» с непременным участием Египта, Судана и – Израиля. Увы, после многих лет экспериментов над ближневосточными государствами подобная картина не кажется бредом сумасшедшего. И Абий Ахмед имеет все основания опасаться повторения в Эфиопии сирийского и ливийского сценариев. Что касается Египта, то он, похоже, вынужден все дальше погружаться в стратегическое одиночество, попадая во все большую зависимость от своего «закадычного врага» – Израиля. Фото: newschainonline.com

Coup in Sudan: causes and consequences (machine translation)

A new round of internal political crisis in Sudan led to a military coup. On October 16, the situation escalated to the limit when thousands of soldiers and their supporters staged a sit-in at the presidential palace, provoking clashes between supporters of the army and civilian authorities amid a significant shortage of bread and fuel across the country. Among the demonstrators were both the military themselves and their supporters from the rebel group of the Sudan Liberation Movement (SOD/M), whose leader Minni Arko Minnawi is also the current governor of Darfur, and the Movement for Justice and Equality (JEM), led by Finance Minister Jibril Ibrahim. Against this background, negotiations were held between the military and civilians on the dissolution or at least a significant change in the Cabinet of Ministers of Sudan. The civil bloc in Sudan is represented by a coalition consisting of the Party for Freedom and Change (FFC), the Sudanese Professional Association (SPA), resistance committees, trade unions and other civil society organizations. On October 25, all entrances to Khartoum, the capital of the African state, were blocked, as well as strategic roads and bridges of the city. The military surrounded the airport, and major airlines stopped flights to the air harbor. Against the background of how the city was blocked, supporters of the civil forces took to the streets, calling for "resisting the attempts of the military to usurp power in the country." As a result, after the meeting of the head of the ruling Sovereign Council Abdel Fattah al-Burhan and Prime Minister Abdullah Hamdok, mass arrests began in Khartoum. The head of the government and his chief adviser were detained. Several ministers, members of the Sovereign Council who were civilians, as well as the Governor of the capital were arrested. According to the Institute of the Middle East (IBV), after some time, reports began to arrive that many leaders of political parties were arrested in Sudan. Recall that the crisis in the country has been going on since 2019, when the Sovereign Council came to power after the overthrow of President Omar al-Bashir. According to the agreements reached between the representatives of the civilian bloc and the military, the Council was to govern Sudan for 39 months, and after that – to pass parliamentary elections. However, after a peace agreement was reached with the rebels and the authorities from South Sudan in 2020, the elections were postponed as far as 2024. As a result, there is a situation in the country when there is simply no legislative authority and it will appear no earlier than in 3 years. That is, there will be no one to certify the most important documents, agreements and laws for the country. Moreover, the constitutional declaration implied that General al-Burhan was to hand over the leadership of the Council to a civilian after 21 months, that is, back in May 2021. The IBV emphasizes that the reason for the coup was the desire of Prime Minister Hamdok to carry out a radical reform of the armed forces, which would significantly weaken the positions of the military leadership and "actually put an end to any serious influence of the power bloc on the country's politics and economy with a clear prospect for its representatives to soon be arrested by the ICC in The Hague." Such prospects did not contribute in any way to the continuation of the joint rule of the military and civilians, effectively putting an end to the agreements of 2019. Experts note that it is the fact that the military was "pushed to the wall" that explains why they took such a risky and unpopular step, which is likely to lead to negative consequences, including from the West. The American analytical center IHS Global Insight, in turn, notes that the protests are most likely largely organized by the military and the leadership of the security service to demonstrate their growing support of the population, mainly in rural areas, in contrast to the stronghold of democracy in the capital. Experts also emphasize the high organization of the protests, their planning and logistical support. For example, a Global Insight source in Khartoum confirmed local reports that buses were unloading passengers from other regions, including Eastern Sudan, at protest sites. Another indicator of concerted efforts to put pressure on the civilian leadership is the ongoing blockade of roads and key infrastructure in Eastern Sudan, including Port Sudan and the Khartoum-Port Sudan highway, by influential tribes associated with the army leadership, in particular the head of the Sovereign Council, General Al-Burhan. The ongoing month-long blockade of Port Sudan has resulted in an estimated $83 million in losses for the already weakening Sudanese economy. At the same time, blocking the transport infrastructure may lead to an even greater shortage of key goods, including fuel, wheat and medicines. The Americans also note that since the signing of the agreement on the Sovereign Council in 2019, the military has been actively trying to maintain power over civilian authorities and institutions during the transition period. At the same time, the possible departure from the post of head of the council of al-Burhan, most likely, will put him at risk of lawsuits from the civil government-led Committee for Empowerment, established in 2019. The military is also fomenting popular protests to put pressure on the civilian leadership to transfer power to influential tribal groups in resource-rich strategic areas such as Darfur and Eastern Sudan in order to ensure their loyalty. However, Global Insight believes that the military is unlikely to seek a direct coup. The United States and multilateral organizations such as the International Monetary Fund (IMF) have agreed to restore relations with Sudan only when a Sovereign Military and civilian Council is formed, and most likely will not want to continue normalizing relations or provide financial support to Sudan in the face of a military coup. In such a scenario, they are more likely to reinstate targeted sanctions and suspend critical access to debt relief and financial support initiatives. At the same time, the United States is "deeply alarmed" by the events in Sudan. "We reject the actions of the military and call for the immediate release of the Prime Minister and others who have been placed under house arrest," said Deputy White House Press Secretary Karin Jean-Pierre. US Secretary of State Anthony Blinken stated: "The United States strongly condemns the actions of the Sudanese armed forces," calling for the restoration of a civilian-led transitional Government. In turn , the representative of the US State Department , Ned Price , noted: "In light of these developments, the United States is suspending the provision of $700 million in emergency aid allocations from Sudan's economic support funds." He also added that American officials have not been able to contact Sudanese Prime Minister Abdullah Hamdok, and added that the US views the army's actions as a "military takeover." The IBV reports that according to a number of Western diplomats and other sources close to Hamdok, negotiations began between the two sides last week to resolve the current political crisis. Most likely, we are talking about an attempt to conclude a new power-sharing agreement. "This may not be a direct dissolution of the government or serious changes to the constitutional declaration signed in August 2019, but a kind of broad reshuffle that may provide a larger percentage of the quota for the distribution of power to the rebels and supporters of the military," the sources say. This confirms the version of Global Insight, according to which the military will not go for a direct seizure of power. Cameron Hudson, a member of the Atlantic Council and a former American diplomat, notes that the Sudanese security forces will look for a way to avoid direct responsibility and try to find a compromise. "The security services must have an exit strategy, they are cornered and afraid of what will happen to them if civilians eventually get their way. We also know that these leaders are not going to voluntarily go to the arms of the ICC or to the Kobar prison. They should feel that if they give up power, they will survive in the future Sudan; this will require compromises that may be unpopular," he said. Undoubtedly, if the Sudanese military still decide to seize full power, this step will be perceived extremely negatively in Washington. Especially in the context of the past and failed intra-Sudanese negotiations with the direct participation of the United States, when on October 23, US Special Envoy for the Horn of Africa Jeffrey Feltman met with Hamdok, General al-Burhan and paramilitary commander Mohammed Hamdan Daglo. "Feltman stressed that the United States supports a civil democratic transition in accordance with the expressed wishes of the people of Sudan," the U.S. Embassy in Khartoum said in a statement. Recent events in this context emphasize that the military ignored everything the Americans were talking about. And in this case, if anyone supports the Sudanese security forces, it will be the United Arab Emirates and Egypt. What 's not thick… As a result, Russian experts, as well as in the American Global Insight, come to the conclusion that today we are not talking about a classic military coup in Sudan. Rather, it is "removing a number of unacceptable military figures from the chessboard and replacing them with those who are ready to compromise with them."

Грядущее унижение Египта

Из-за множества громких событий, происходящих на Ближнем Востоке и вокруг него в последнее время, за рамками внимания публики осталась проблема, чреватая весьма серьезными последствиями для судеб региона. Речь идет о конфликте вокруг сооружения Эфиопией плотины «Великое Возрождение» – проекта, грозящего катастрофой крупнейшей арабской стране – Египту. Суть дела заключается в том, что Эфиопия в течение десяти лет построила на Голубом Ниле крупнейшую в Африке ГЭС – «Возрождение». Этот поистине гигантский комплекс, включающий в себя плотину и водохранилище, способен поставить под прямую, чуть ли не экзистенциальную, угрозу Египет. Во всей этой истории замечательно то, что египтяне за десятилетие не смогли ничего сделать, чтобы как-то обезопасить себя. Хотя про свою зависимость от стока нильской воды они знают не первое тысячелетие. Забавно, что Арабская Республика Египет, крупнейшая страна арабского мира с населением более 100 миллионов человек в 21-м веке живет, в общем-то, примерно так же, как и во времена фараонов: она полностью зависит от Нила. Будет в реке достаточно воды, чтобы оросить поля, напоить людей, добыть энергию, – Египет будет жить. Не хватит воды – и он окажется на грани жизни и смерти. Будем справедливы: с самого начала строительства эфиопской плотины Египет протестовал. Но получалось это неубедительно. Вплотную заняться решением этой жизненно важной проблемы не удавалось: как раз в 2011 году, когда началась реализация проекта, Каир оказался в водовороте «арабской весны», за которой последовали новая революция, изнурительная борьба с терроризмом, – все это не позволяло приступить к серьезной работе по внешнему контуру. При этом власти АРЕ успокаивали себя гарантиями, оставшимися им в наследство от прошлого: соглашениями 1929 и 1959 годов. Первым документом Британия (Египет был фактически ее протекторатом тогда), признавала «исторические права» Каира на Нил и давала ему право накладывать вето на строительство любых дамб и плотин на великой реке. Второй, заключенный между уже независимыми Египтом и Суданом, определял квоты нильской воды, причитающиеся этим двум государствам. Подобное упование на устаревшие договоры было, безусловно, ошибкой, тем более что они не были ничем гарантированы. Было бы, как минимум, странно полагать, что Британия выступила бы на защиту «исторических прав» Каира. Что же касается соглашения с Суданом, то его действие оказалось под вопросом после того, как эта страна распалась на две части (как раз в момент начала строительства эфиопской плотины в 2011 году). Но самое главное, конечно, это тот факт, что ни на одном из двух документов не было подписи Эфиопии. Государство, на территории которой находятся истоки рек, сливающихся затем в Голубой Нил, никто не спрашивал. Не удивительно, что Аддис-Абеба никогда не считала себя связанной этими соглашениями. А буквально накануне начала строительства плотины заключила с пятью другими государствами бассейна Нила т.н. «договор Энтеббе», суть которого сводилась к прекращению монополии АРЕ и Судана на нильскую воду. Словом, Эфиопия не теряла времени, полная решимости построить свою гигантскую плотину, связав с этим проектом надежды на Великое Возрождение: преодоление массового голода, хронической бедности, дефицита электроэнергии. Очень странно, что египтяне не поняли этого настроя, не поняли истинного значения этого проекта для Эфиопии. Ведь им достаточно было вспомнить свою собственную историю, историю Асуанской плотины: насколько великим символом свободы, развития, будущего стала она. Это непонимание сути событий, неумение оценить их глубинный смысл можно также причислить к ошибкам Египта. К 2015 году, когда стали очевидны контуры «Возрождения» и на очереди оказался вопрос о сроках заполнения водохранилища, в Каире и Хартуме заволновались всерьез. Перспектива лишиться необходимых для жизни объемов воды Нила стала осязаемой. Начался торг. И тут Египет допустил следующую ошибку: он не сумел создать блок с Суданом с тем, чтобы выступить на переговорах единым фронтом. Эфиопская дипломатия оказалась более активной и искусной и убедила суданцев в том, что их проект несет им большие выгоды в виде поставок электроэнергии и создания стабильно работающей системы орошения. Таким образом на переговорах, состоявшихся в суданской столице Хартуме в 2015 году, эфиопы задали трехсторонний формат и захватили инициативу в свои руки, навязав египтянам свою повестку. В центре ее оказались не требования Каира учесть его опасения, а обсуждение того, какие выгоды сулит плотина трем государствам. И картина получалась следующая: Эфиопия получает электричество, Судан – орошение, а Египет – право пользоваться той водой, что останется после этого. Очевидно, что для египтян цель хартумских переговоров заключалась в получении четких гарантий относительно необходимых им объемов нильской воды. И ключевым вопросом тут становились сроки заполнения водохранилища: чем быстрее пойдет этот процесс, тем меньше воды дойдет до Египта. Это означало, что в Хартуме следовало во что бы то ни стало добиться составления и утверждения графика работ. Однако эфиопы, а за ними и суданцы, сочли, что это – вопрос чисто технический. Сперва, мол, нужно согласовать принципы. Ведь речь идет о создании новой международной системы использования вод Нила, и начать следует с определения базовых основ, на которых эта система будет функционировать. Маневр удался, и вместо графика работ по вводу комплекса плотины в эксплуатацию стороны подписали декларацию, содержащую набор из десятка красивых, но ни к чему не обязывающих принципов вроде «уважения законных интересов друг друга», «непричинения вреда интересам друг друга», «непричинения вреда природе» и т.п. Правда, наряду с этим в том же году был создан трехсторонний комитет, занявшийся изучением технических вопросов, связанных со строительством эфиопской плотины. Он проработал пару лет, и к концу 2017 года подготовил доклад, который был одобрен Египтом. Но и здесь Каир вновь оказался в одиночестве: Эфиопия и Судан отказались поддержать выводы, сделанные специалистами. В этих условиях президент АРЕ Абдельфаттах Ас-Сиси впервые заявил о готовности страны «предпринять все необходимое» для защиты своих интересов, намекая на возможность использования военной силы. В то же время была выдвинута идея о международном посредничестве, причем в качестве посредника Каир предложил Всемирный банк. Выбор выглядел несколько странно. Учитывая членство Египта, Судана и Эфиопии в Африканском Союзе, логично было бы именно эту организацию просить о посреднических услугах. Но, судя по всему, в Каире не были уверены в лояльном отношении к себе со стороны АС. Ведь, напомним, что еще в 2010 году Эфиопия добилась подписания «договора Энтеббе», заручившись поддержкой пяти других государств против египетско-суданского диктата в вопросах использования вод Нила. Так что обращение Каира за посредничеством к ВБ было следствием его слабой и неэффективной политики на Африканском континенте: оказалось, что здесь у АРЕ нет союзников, готовых поспорить с Эфиопией. Эфиопия же ожидаемо отказалась от посредничества ВБ, опираясь на принцип «африканским проблемам – африканское решение». Вместе с тем, правильно оценив появление ноток угрозы в риторике Каира, Аддис-Абеба пошла на задействование нового формата переговоров – так называемой «девятки» в составе министров иностранных дел, водных ресурсов и глав национальных разведок трех стран. Подключение к работе «силовиков» означало переход проблемы на качественно новый уровень, и, казалось бы, отвечало логике Египта. Он явно рассчитывал на «управляемую эскалацию», которая давала ему возможность использовать в споре с Эфиопией такие аргументы, как «египетская армия – сильнейшая в регионе» и «мы, египтяне, все как один…». Работа «девятки» была выстроена в традиционном ключе: после долгих споров было подписано несколько никого ни к чему не обязывающих документов, что в значительной степени обесценило египетскую игру на эскалацию. А следующим шагом Эфиопия и вовсе показала всему миру несерьезность угроз своего северного соседа. Речь идет о визите в 2018 году главы эфиопского правительства Абий Ахмеда в Каир, который сперва был воспринят чуть ли не как сигнал об отступлении перед лицом грозной, но справедливой силы. Египтяне, тысячелетиями жившие в убеждении о превосходстве своей цивилизации над «хабаша» (эфиопами), были очень рады услышать личные заверения лидера «страны Куш» в том, что строительство плотины «Возрождение» не нанесет вреда египетскому народу. Но это были устные заверения, сделанные в ходе пресс-конференции. Никаких официальных, юридически обязывающих документов в Каире подписано не было. И это стало очередной ошибкой египетской внешней политики. Так же безрезультатно прошла и встреча лидеров Египта, Эфиопии и Судана «на полях» саммита Африканского Союза в 2019 году. Много громких заявлений и ни одного подписанного документа… Тем временем строительство плотины не останавливалось ни на час. С каждым днем приближался срок начала заполнения водохранилища ГЭС, чего Каир так боялся и стремился не допустить… Видя безрезультатность своих усилий, Египет вернулся к воинственной риторике и начал вновь искать посредников. Президент Ас-Сиси заявил, что страна готова использовать все возможности, предусмотренные международным правом, для защиты своих интересов и прав на воду Нила. Но на сей раз Аддис-Абеба ответила по-иному. Премьер страны заявил в парламенте: «Эфиопия мобилизует миллионы в случае войны! В мире не существует силы, способной заставить нас отказаться от возведения плотины «Возрождение»! По-видимому, такой быстрый и жесткий ответ стал неожиданностью для египтян, которые явно полагали, что только они – как «обиженная сторона»–имеют право на управление эскалацией. Не случайно же Ас-Сиси ссылался на международное право и подчеркивал, что речь идет о действиях на «политическом поле». Воинственные заявления Ахмеда означали, что и в сфере эскалации Каир утратил инициативу и вынужден реагировать. Единственный возможный образ действий (не воевать же на самом деле) заключался в активизации поиска посредников. Первым кандидатом стал Вашингтон. Думается, выбор был сделан, в частности, потому что в ту пору администрация Трампа вела кампанию по продвижению своей «сделки века» на Ближнем Востоке. Чтобы заручиться поддержкой Египта, американцы могли предложить ему помощь в урегулировании с Эфиопией. Однако этой помощи нужно было ждать, причем, неизвестно, как долго. А реагировать на слова Ахмеда нужно было быстро. Но как? Логика эскалации, навязанная Эфиопией, требовала поднять планку угроз: начать стягивать армию к эфиопской границе, провести военные учения и т.п. Промолчать или сделать какой-нибудь миролюбивый жест означало бы потерять лицо. Оптимальный вариант – новая встреча в верхах. Но представить себе, что эфиопский лидер снова прибудет в Каир, было невозможно. Сам Ас-Сиси в Аддис-Абебу тоже поехать не мог: это было бы воспринято как слабость, на которую он не имеет права. Идеальное решение было найдено благодаря России. В конце 2019 года в Сочи был организован саммит Россия-Африка, в рамках которого Ас-Сиси и Ахмед смогли встретиться с глазу на глаз. По итогам их переговоров выяснилось, что воевать никто не намерен и что все разногласия нужно решать за столом переговоров. Тут же было высказано предположение о возможном посредничестве России. Однако дальше разговоров дело не пошло. Вероятно, египтяне, возлагавшие все надежды на Вашингтон, были совершенно не готовы к привлечению Москвы. Американцы же взялись за дело весьма активно. В течение зимы 2019-2020 годов они организовали целую серию трехсторонних переговоров при участии Всемирного банка. Однако единственным итогом стало решение начать разработку дорожной карты, в которую Египту удалось включить пункт о регулировании процесса заполнения водохранилища эфиопской ГЭС в периоды засухи. Таким образом, египетские надежды на помощь США были похоронены. В июне 2020 года Каир обратился в СБ ООН с просьбой вмешаться в ситуацию вокруг эфиопской плотины. СБ ООН изящно передал досье на рассмотрение Африканского Союза. А через месяц Эфиопия приступила к первому этапу заполнения водохранилища. Это означало, что Египет потерпел полное поражение. Он оказался не в состоянии в течение десяти лет решить проблему, которую он сам же определил как «экзистенциальную». В течение следующего года шли арьергардные дипломатические бои: Каир хотел добиться запрета второго этапа заполнения водохранилища. Он сумел убедить Судан в том, что тот понесет наибольшие потери от реализации планов Эфиопии, и Хартум довел эту новость до всего мира. Заручившись поддержкой Лиги арабских государств, Каир вновь обратилась в СБ ООН с просьбой помочь в решении проблемы. Но там снова перевели стрелки на Африканский Союз. Каир организовал серию военных маневров вместе с суданской армией под громкими названиями «Защитники Нила» и «Орлы Нила», активизировал военно-техническое сотрудничество с соседями Эфиопии. Но никого все это не впечатлило. Второй этап заполнения водохранилища состоялся по расписанию Аддис-Абебы, летом 2021 года. В настоящее время Каир настаивает на том, чтобы хотя бы были изменены ударные темпы заполнения водохранилища: до двадцати лет вместо запланированных эфиопами трех. Но Аддис-Абеба не внемлет. Один из последних (по времени) демаршей Каира – публикация доклада, согласно которому плотина «Возрождение» построена в сейсмически активной зоне и ей угрожает проседание грунта, разрушение, которое обернется катастрофой для всей местности ниже по течению. Однако теперь, после того как строительство плотины почти завершено, а ее водохранилище заполнено на две трети, подобные алармистские заявления лишены какого-либо смысла. Разбирать построенное никто не станет. Так что эту партию длиной десять лет Каир проиграл вчистую. И именно этот факт, а отнюдь не эфиопское «Возрождение» саму по себе, можно считать истинной бедой для Египта. В конце концов, ни возведение плотины, ни заполнение водохранилища не привели к падению уровня Нила. Но внешнеполитическое поражение АРЕ, несомненно, будет иметь весьма непростые последствия и для самой Арабской республики, и для всего региона. Развитие ситуации в течение десятилетия обнажило политическое одиночество Каира. У него не оказалось союзников нигде: ни в арабском мире, ни в Африке, ни на мировой арене. Даже ближайший сосед – Судан – и тот оказался ненадежен. Не говоря уж о таких «братьях», как Саудовская Аравия или ОАЭ, на союзе с которыми Ас-Сиси во многом строил всю свою внешнеполитическую стратегию. Ни Америка, ни ЕС, ни Россия пальцем не шевельнули, чтобы хоть как-то помочь Каиру. И если в случае с Россией упрек в бездействии был бы натянутым – все-таки Росатом строит для египтян АЭС Эд-Дабаа, второй после Асуанской ГЭС надежный источник энергии, – то американцы попросту «кинули» Египет, потратив бесценное время на бесцельные переговоры, не имея ни малейшего желания действительно помочь делу. О европейцах и говорить не стоит: они (в лице итальянской компании) – главные подрядчики строительства эфиопского «Возрождения». Но что такое одиночество Каира? Это – развенчание мифа о «самом сильном» арабском и африканском государстве. Это – демонстрация того, что союз с Египтом не может дать никаких гарантий. Это – демонстрация слабости. В результате складывается ситуация, при которой нынешние сетования египтян на угрозу стране, ее экономике, сельскому хозяйству, всему населению, которую несет эфиопская плотина, будут закреплять образ «слабого Египта». Действительно, ведь оказывается, что стомиллионное государство само признает: оно попало в зависимость, чуть ли не в заложники. Оказывается, что Египет, как и сто лет назад, нуждается в том, чтобы кто-то «сильный» в мире признал за ним право пользоваться водой Нила. Без этих внешних гарантий Египет так и останется заложником. Но никто не спешит ему на выручку: то ли не верят в реальность угрозы ему, то ли не интересуются его судьбой, то ли ждут чего-то более «эпохального»… Справедливости ради стоит подчеркнуть, что Каиру до сих пор удалось избежать опасности быть втянутым в поистине опасные авантюры, будь то непосредственное военное участие в ливийской гражданской войне, или в Йеменской эпопее, или в периодически обостряющихся суданских конфликтах. Все это свидетельствует о разумности египетской внешней политики. Да и отказ от военного решения проблемы эфиопского «Возрождения» тоже могло бы расцениваться как торжество разума – если бы не вынужденный его характер. Теперь, на фоне «казуса с плотиной», вся взвешенность стратегии Каира может быть – и будет – истолкована не в его пользу: «Каир слаб, он просто не в состоянии на деле защитить свои интересы, даже жизненно важные», –таков будет вывод его недругов, да и друзей тоже. А слабый Каир – это совершенно иной Ближний Восток, где в течение последних десяти лет формируется новый расклад сил, определяющее значение в котором имеет система отношений между тремя неарабскими игроками: Израилем, Ираном и Турцией. Египет до сих пор оставался символом роли арабов в «их» регионе, он обладал ценнейшим ресурсом – авторитетом в глазах арабской улицы, лидерством в кругах арабских интеллектуалов. После крушения Багдада и Дамаска именно Каир был единственным «всеарабским» центром. Теперь он рискует лишиться этого своего качества. И его не способны заменить утопающие в роскоши новостройки Эр-Рияда, Дубая или Дохи. Думается, что поражение Египта в противостоянии с Эфиопией ускорит разложение арабского мира. Отдельные государства, составляющие его, будут точно так же в одиночку пытаться противостоять грозным изменениями во внешнем окружении, не в силах ни побороть их, ни приспособиться к ним. Ни одна арабская страна не может самостоятельно гарантировать свою собственную безопасность, ни одна из них не имеет надежных внешних гарантов своей безопасности, ни одна из них не сумела создать союзов, гарантирующих безопасность. А значит, регион стоит на пороге очередного раздела между теми, кто сильнее… Фото: theconversation.com

Протесты в ЮАР: риски и перспективы

После того, как в Южно-Африканской Республике (ЮАР) экс-президент Джейкоб Зума был заключен в тюрьму, в стране начались массовые выступления и погромы, сопровождающиеся грабежами и мародерством. Напомним, Зума был арестован 7 июля после того, как 29 июня Конституционный суд вынес постановление о его тюремном заключении за отказ предстать перед Комиссией по расследованию утверждений о захвате государства. Во время протестов уже погибло более 79 человек, а арестовано – свыше 1200. После вынесения ему приговора экс-президент подал одновременно две заявки на приостановление действия постановления о лишении его свободы. Одна была передана на рассмотрение Конституционному суду, а вторая – Высокому суду Питермарицбурга и была отклонена 9 июня. Любопытным представляется тот факт, что премьер-министр провинции Квазулу-Натал Сихле Зикалала 9 июля публично попросил президента ЮАР Сирила Рамафосу помиловать Зуму, чтобы хоть как-то утихомирить бунтующих в провинции. В свою очередь Рамафос выступил с обращением к нации 12 июня, заявив, что страна пережила за последние несколько дней и ночей акты общественного насилия, которые «редко встречались за всю историю нашей демократии». Он также добавил, что в Квазулу-Наталь и Гаутенг направлены военные подразделения для оказания помощи полиции. Протестующие, призывающие освободить Зуму из тюрьмы, устроили 9 июля ожесточенные протесты в нескольких районах провинции Квазулу-Натал. При этом они заблокировали две ключевых транспортных артерии – N3 и N2, которые ведут из портов Дурбан и Ричардс-Бей соответственно. Эксперты американского аналитического центра IHS Global Insight считают, что власти Южной Африки вряд ли согласятся выполнить требования протестующих и освободят Зуму, что, вероятнее всего, лишь подстегнет уровень недовольства и насилия. Можно прогнозировать, что действующий президент просьбу Зикалала не удовлетворит, особенно учитывая центральное значение борьбы с коррупцией, во-первых, для его кампании по переизбранию на пост президента правящего Африканского национального конгресса (АНК), а во-вторых, для перспектив успеха АНК на муниципальных выборах в октябре 2021 года. Поэтому в ближайшие дни протесты, скорее всего, будут лишь нарастать как по своей частоте, так и масштабности, но вряд ли распространятся за пределы Квазулу-Натала. В Global Insight подчеркивают, что протестующие, вероятно, заблокируют доступ наземных грузов в порты Дурбана и Ричардс-Бей для того, чтобы создать для правительства экономические трудности. Нельзя также исключать и того, что сторонники экс-президента будут пытаться, если не захватить, то максимально приблизиться к этим двум ключевым портам. Напомним, что в порту Ричардс-Бей находится одноименный угольный терминал, который экспортирует более 70 миллионов тонн угля в год. Порт Дурбан является крупнейшим и самым загруженным в Африке к югу от Сахары и обрабатывает 2,8 миллиона контейнеров в год, которые перевозятся преимущественно автомобильным транспортом в страны Южной Африки, включая Зимбабве, Ботсвану, Намибию и Замбию. Американцы считают, что протестующие могут предпринять попытки помешать движению наземных грузов в эти порты. При этом в случае, если дороги будут перекрыты и грузовики окажутся вынужденными остановиться, они с большой степенью вероятности будут разграблены. Отметим также, что пока полиция будет разгребать одни завалы, пытаясь наладить движение транспорта, участники протестов будут просто перекрывать уже другие участки магистралей. Ожидается, что в ближайшие две-три недели власти ЮАР развернут Южноафриканские национальные силы обороны (SANDF) для оказания помощи полиции в подавлении протестов. Так, Министр по вопросам полиции ЮАР Беки Целе 9 июля заявил, что полиция вряд ли сможет сдержать протесты, если они распространятся за пределы Дурбана и Ричардс-Бей. В свою очередь после решения Конституционного суда Африканский национальный конгресс попросил группу старших членов Национального исполнительного комитета отправиться в Квазулу-Натал, чтобы поговорить с членами общины. Тем не менее, в Global Insight отмечают, что до сегодняшнего дня подобные действия оказывались неэффективными, так как в Квазулу-Натал нет ярко выраженного лидера, способного повлиять на ситуацию. Таким образом, в ближайшей перспективе протесты, вероятнее всего, станут более масштабными и регулярными, а правительство, вероятно, развернет SANDF для работы под оперативным контролем полиции. При этом военные будут расположены в первую очередь в поселках и небольших деревнях, расположенных вдоль обеих основных автомагистралей, что позволит значительно снизить риски для грузоперевозок. Фото: bilder.t-online.de