Автор: Nikolay Sevostianov

Автор: Nikolay Sevostianov

Ликвидация аль-Хашими: конец ИГИЛ* близко?

3 февраля 2022 г. Белый дом выпустил официальный пресс-релиз, в котором заявил об уничтожении главаря запрещенной в России международной террористической группировки Исламское Государство. Абу Ибрагим аль-Хашими аль-Курейши погиб во время спецоперации в сирийском посёлке Атма (провинция Идлиб). По официальной информации, он подорвал себя и членов своей семьи, чтобы не попасть в руки американского спецназа. Однако к тому, как был организован штурм, есть определенные вопросы. В частности, информация о том, что Соединенные Штаты проводят десантную операцию на севере Сирии, появилась в Интернете еще до её завершения, а сам рейд, по данным иракских СМИ, затянулся на два часа. В ходе столкновения погибли как минимум 10 гражданских лиц, а сами американцы потеряли боевой вертолёт, который получил серьёзные повреждения и был уничтожен непосредственно перед эвакуацией. Впрочем, если говорить о медийном эффекте, то он весьма значителен, причем не только для Вашингтона, но и для Багдада, который в лице премьер-министра Мустафы аль-Казыми заявил, что активное участие в операции принимала иракская разведка, а само планирование заняло 3 месяца, причем данные о местонахождении цели были получены от иракских источников. Кроме того, уже после гибели Абу Ибрагима аль-Хашими в его доме был проведён обыск с целью изъятия документации и компьютерного оборудования, что выглядит как намёк на дальнейшие операции подобного рода. Что касается реальных последствий данной ликвидации, например, того, как она скажется на потенциале группировки, то здесь не стоит питать никаких иллюзий. Для самого ИГ, с точки зрения эффективности самой организации, потеря номинального лидера не является хоть сколько-нибудь значимым событием. Учитывая, что группировка достаточно спокойно пережила гибель Абу Бакра аль-Багдади, она точно «переварит» и гибель его преемника, ведь в данном случае масштаб этих личностей несопоставим. Абу Бакр действительно был «лицом» всей организации, её «знаком качества». Именно при нём группировка провела феноменальное наступление 2014 г., выйдя на квазигосударственный уровень, причем военные успехи сочетались с непрерывной идеологической эволюцией, что отражалось в названии самой структуры, которая сперва превратилась из «Исламского Государства Ирак» в «Исламское Государство Ирака и Леванта», а затем и вовсе отбросила географический маркер, заявив о глобальных претензиях как минимум на все территории, которые когда-либо входили в понятие Дар аль-Ислам («земля Ислама», где господствуют мусульмане и действует Шариат). Сам Абу Бакр позиционировал себя именно как «халифа правоверных», лидер всех суннитов, который приведёт их к единому государству, где не будет ни «куфра», ни бедности, ни национальных различий. Именно в этот период ИГ сформулировало идеальный рецепт глобальной джихадистской пропаганды, где религиозные догмы сочетались сразу с тремя ингредиентами – невероятной жестокостью, запросом на социальную справедливость и яркой «глянцевой» картинкой пропагандистских видеороликов, сдобренной качественными спецэффектами и неплохим монтажом. При нём же, при Абу Бакре, группировка прошла и через процесс краха территориальных структур, когда первые победы сменились затяжным отступлением, которое закончилось потерей почти всех ранее завоеванных территорий. Но при этом ИГ никуда не исчезло. Более того, утратив квазигосударственный статус, группировка сумела существенно расширить зону своего присутствия, инициировав экспансию в Черную Африку, открывая для себя новых союзников и новые источники дохода. Но самое главное, руководством ИГ была проведена успешная кампания по децентрализации всей системы управления и проработке дублирующих механизмов, что серьёзным образом усилило её сетевую структуру. Причем данный процесс вовсе не был спровоцирован страхом потерять «халифа». Последний с самого начала выполнял роль символа, этакого «конституционного монарха», что в некоторых случаях вызывало даже определенное раздражение со стороны «полевых» амиров. Именно поэтому гибель Абу Бакра в октября 2019 г. никак не отразилась ни на оперативных возможностях, ни на стратегии ИГ – она продолжала формироваться, исходя из практических соображений. А новым «халифом» был избран тот самый Абу Ибрагим аль-Хашими, выходец из Аль-Каиды (запрещенная в РФ террористическая организация), который при Абу Бакре отвечал за финансовые вопросы. Что интересно, второй «халиф» Исламского Государства закончил свой жизненный путь в том же самом регионе, что и его предшественник – Абу Бакр также был ликвидирован в Идлибе, в 17 километрах южнее Атмы и почти при зеркальных обстоятельствах. Однако двух уже бывших лидеров ИГ объединяет не только место гибели. Легко заметить, что их имена, в той форме, в какой их предлагает официальная мифология группировки, имеют общую черту – нисбу «аль-Курейши», которая означает, что родословная этого человека восходит к курейшитам – родному племени пророка Мухаммада. В глазах арабов (и значительной части мусульман) указание на подобное родство всегда было значимым аргументом, причем в случае Абу Ибрагима мы имеем еще и претензию на принадлежность к роду хашимитов. Есть и еще одна общая черта – и Абу Бакра, и Абу Ибрагима неоднократно обвиняли в работе на американские спецслужбы в период их пребывания в иракских тюрьмах. Другое дело, что за все эти годы конкретные доказательства так и не были предоставлены, зато появилось огромное количество фейков, наподобие знаменитой фотографии, где Абу Бакр (а на самом деле совершенно другой человек из Сирийской Свободной Армии) якобы запечатлен на встрече с американской делегацией. Впрочем, это не отменяет того факта, что Исламское Государство с самого начала пыталось отыскать точки соприкосновения с любыми субъектными игроками. Одно дело – риторика «на экспорт», предназначенная для вербовки новых боевиков, и совсем другое – решение насущных проблем в попытках выиграть время для поиска новых направлений внешней экспансии. Что касается преемника Абу Ибрагима, то в настоящий момент в арабских СМИ уже опубликована определенная информация. Так, по данным Аль-Арабии, которая ссылается на собственные источники, следующим «халифом» Исламского Государства должен стать уроженец Ирака по имени аль-Иссави. Окажется ли он тоже «курейшитом» – вероятно, мы очень скоро узнаем. В любом случае конкретное имя значения не имеет. Зато стоит еще раз остановиться на географии. То, что оба лидера были ликвидированы на территории Идлиба – разумеется, не случайно. Контакты между ИГ и Турцией никогда не были секретом, вопрос лишь в том, на каком уровне они находятся в данный момент. Причем в данном случае это даже не является обвинением в адрес Анкары. Ограниченные контакты с теми или иными террористическими группировками – это то, что практикуют в определенной степени абсолютно все крупные игроки на международной арене. И понятно, что местонахождение Абу Ибрагима, который погиб менее чем в километре от блокпоста турецкой регулярной армии, с большой долей вероятности уже давно было известно турецким спецслужбам. Более того, нельзя исключать того, что Вашингтон также обладал этими данными, а сама операция не проводилась по озвученной выше причине – США ничего не выигрывали в случае ликвидации номинальной фигуры, зато теряли возможность контролировать те информационные потоки, которые через неё проходили. Однако в январе 2022 г. ситуация на севере Сирии резко осложнилась, а сами Штаты понесли серьёзные репутационные потери, связанные с успешным рейдом ИГ на тюрьму к югу от Эль-Хасаки, который стал несомненной моральной победой. И эти потери нужно было компенсировать. Всё дело в том, что атака на тюрьму Ас-Синаа, в которой содержались боевики ИГ, стала самой серьёзной акцией, предпринятой группировкой за последние годы. С пропагандистской точки зрения данное нападение имеет колоссальное значение – таким образом, руководство террористов попыталось воплотить на практике тезис о том, что «халиф думает о каждом плененном муджахиде», а «Халифат работает над их освобождением». Частично это удалось. Кроме того, нападение стало иллюстрацией катастрофической некомпетентности курдских формирований SDF, которые смогли отбить тюрьму только благодаря прямой американской поддержке и при этом понесли высокие потери. По мнению ряда экспертов, сам характер рейда на Ас-Синаа имеет много аналогий с аналогичными атаками, предпринятыми летом 2014 г., которые привели к массовому освобождению заключенных, их вступлению в ряды группировки и, как следствие, укреплению её позиций на завоеванных территориях. В настоящий момент, по данным SDF, на объектах, контролируемых сирийскими курдами, содержится порядка 12 тыс. заключенных, при этом численность боевиков ИГ, действующих на территории Ирака и Сирии, оценивается примерно в 10 тыс. человек. На этом фоне столь явная неспособность оперативно провести контратаку и подавить бунт вкупе с призывами террористов к всеобщему восстанию против курдской администрации вызывают серьёзные опасения, а достигнутый успех почти со стопроцентной вероятностью подтолкнёт руководство группировки к организации аналогичных нападений с учетом полученного опыта. Переполненные лагеря беженцев, крайне плачевная экономическая ситуация и очевидная неспособность сирийского руководство нащупать пути выхода из состояния «failed state» будут лишь способствовать дальнейшей активизации ИГ в стране вплоть до его воссоздания в квазигосударственном формате. И хотя на данный момент сторонники группировки не могут надеяться на формирование территориальных структур в соседнем Ираке, в долгосрочной перспективе ИГ может рассчитывать на всё тот же набор нерешенных внутренних проблем, способствующих возникновению циклической нестабильности на контролируемых Багдадом территориях. Вне зоны первоначального ареала Исламское Государство также продолжает накапливать силы сразу на нескольких направлениях, умело используя местную специфику и навязывая ограниченные, но растянутые во времени операции, позволяющие наносить максимальный ущерб и при этом избегать полномасштабного разгрома. В данный момент Исламское Государство действует в целом ряде африканских государств, таких как Мозамбик, Мали, Буркина-Фасо, Нигер, Нигерия и ДР Конго. Причем по итогам 2021-го года наибольший рост террористической активности продемонстрировали именно два «внешних филиала» – «Вилаят Западная Африка» и «Вилаят Хорасан». Последний, оперирующий, прежде всего, на территории Афганистана, в настоящий момент находится в процессе адаптации к новым условиям, которые возникли в результате прихода к власти движения «Талибан» (запрещенная в РФ террористическая организация). С одной стороны, это создало определенные трудности, учитывая острый конфликт между группировками, с другой – позволяет рассчитывать на то окно возможностей, которое откроется в случае активизации внутриполитического конфликта, нарастания центробежных тенденций либо коллапса централизованной власти талибов. Кроме того, ИГ демонстрирует определенный интерес в отношении постсоветских республик Средней Азии. И хотя в текущих условиях опасность группировки на данном направлении сильно преувеличена и скорее используется в качестве «пугала», способствующего формированию «правильного» общественного мнения по болезненным вопросам, нельзя исключать, что в дальнейшем для руководства ИГ этот регион может стать одним из приоритетных. Нельзя забывать и то, что руководство организации прекрасно понимает, что при сохранении нынешних миграционных маршрутов, Средняя Азия является наиболее эффективным трамплином, позволяющим «заходить» во внутренние российские регионы, в том числе с превалирующим мусульманским населением. В данной связи нарастающие межэтнические и межрелигиозные противоречия в совокупности с коррумпированностью местных элит могут стать идеальной питательной почвой для джихадистской пропаганды, которая уже не раз демонстрировала свою гибкость и способность адаптироваться к локальным условиям. Подводя итог вышесказанному, следует подчеркнуть, что в данный момент Исламское Государство обладает крайне устойчивой децентрализованной внутренней структурой, которая содержит предохранительные элементы, защищающие группировку не только от возможности уничтожения извне, но и от внутренней «фитны», способной вызвать раскол. При этом обострившаяся международная обстановка будет и далее способствовать тому, что ряд игроков продолжат воспринимать группировку как удобный инструмент давления на своих геополитических оппонентов. Вероятно, что в течение года мы будем наблюдать возрастающую активность ИГ в Сирии, Афганистане и Черной Африке. Кроме того, нельзя исключать активизации группировки на ливийском и пакистанском направлениях. Что касается открытия новых «фронтов», то на данном этапе оно маловероятно. Напротив, нельзя исключать, что, сохраняя сетевую структуру, руководство группировки попытается сконцентрировать силы на определенном участке, причем, скорее всего, это будет именно один из «периферийных» вилаятов. Таким образом, любые декларации об уничтожении инфраструктуры ИГ и ликвидации его лидеров по-прежнему будут носить исключительно медийный характер, никак не отражаясь на потенциале самой организации. * Террористическая организация запрещена в РФ. Фото: middleeasteye.net

Стресс-тест сомалийской государственности

Сомали – это та страна, которая в большинстве случаев упоминается исключительно в негативном контексте. На то есть много причин. Вот уже нескольких десятилетий данное восточноафриканское государство остаётся классической иллюстрацией понятия «failed state». Пиратство, тотальная разруха и бесконечные теракты – именно с этими понятиями ассоциируется Сомали. Данный образ укоренился настолько глубоко, что на нём неплохо зарабатывают организаторы экстремального туризма, эксплуатирующие тот облик Могадишо, каким он был еще в начале 2010-х годов. В действительности за последние годы ситуация серьёзным образом изменилась, и на сегодняшний день сомалийская столица куда больше похожа на типичный африканский мегаполис, чем на те руины, какими она была еще 10 лет назад. Несмотря на колоссальные проблемы, Сомали удалось добиться определенных успехов на пути реконструкции экономики, государственности и её основных институтов. Тем не менее, достигнутый прогресс настолько хрупок, что страна легко может «откатиться» в прежнее состояние в случае, если замороженные и вялотекущие политические конфликты в очередной раз перерастут в полномасштабное вооруженное противостояние. Именно эту опасность мы наблюдаем в данный момент. На протяжении всего прошлого года ситуация в Сомали непрерывно ухудшалась, и в настоящий момент страна, прежде всего в лице её центрального правительства, фактически находится на перепутье. Но обо всём по порядку. Главной проблемой, которая воздействует на ключевые сферы политической жизни и тормозит процесс реконструкции, является тот факт, что почти все трудности, лежащие в самой основе сомалийского кризиса, носят не эпизодический, а структурный характер. Более того, в ряде случаев их нейтрализация не только сложна, но и невозможна в принципе, поскольку затрагивает интересы не конкретных людей, вне зависимости от их политического веса, а целых кланов, существовавших задолго до объявления независимости в 1960 г. Именно клановая система серьёзным образом осложняет попытки найти хоть какое-то решение, которое будет приемлемо для общества в целом. В каком-то смысле большой вопрос – можем ли мы вообще говорить о сомалийском обществе, учитывая отсутствие территориальный целостности и привычку оценивать происходящее исключительно через призму клановых и региональных интересов. Ведущие сомалийские кланы – это скотоводы-кочевники Хавие, Дарод, Дир и Исаак, а также Раханвейн, представители которого традиционно практикуют агропасторализм, сочетающий оседлое земледелие и пастбищное скотоводство. Всего же, по разным оценкам, в Сомали насчитывается порядка 500 кланов и субкланов, куда относятся и так называемые «бенадири» – потомки арабов, персов и индийцев, исторически проживающие в прибрежной полосе. Точная структура, численность тех или иных кланов и взаимоотношения между ними всё еще плохо изучены, а доступные цифры не всегда достоверны и актуальны, вследствие чего многие аналитики и журналисты предпочитают вообще избегать данной темы. При этом надо отметить, что хотя термин «трайбализм» в данном случае вполне актуален, сомалийские кланы не являются племенами, а представляют собой гораздо более сложные сообщества. В 70-е и 80-е годы, во времена правления Мохаммеда Сиада Барре, правительство пыталось бороться с клановой системой, выдвигая в качестве противовеса идею пансомализма, которая базируется на идее объединения всех сомалийцев, в том числе тех, кто проживает в соседних государствах – Эфиопии, Кении и Джибути. Однако после гражданской войны и распада страны успехи, достигнутые на данном направлении, почти сразу же были нивелированы стремительной атомизацией общества, что вывело трайбализм на новый уровень, подменив государственные институты меж- и внутриклановыми договоренностями. В целом, распад Сомали, последовавший за свержением Сиада Барре в 1991 г., стал одним из самых сложных и кровавых процессов на африканском континенте. В стране начался чудовищный голод (только в 1991-1992 гг. он унес жизни порядка 300 тыс. человек), её территория оказалась поделена между многочисленными милициями, а население подверглось форсированной исламизации. Вмешательство миротворческих сил ООН также не принесло ожидаемого эффекта. При этом на определенном этапе политический ислам даже превратился в стабилизирующий фактор. Когда в 2006 г. Союз исламских судов (СИС) провел серию успешных военных операций и взял под контроль не только столицу, но и обширные территории в южной и центральной части страны, население и немногочисленные международные наблюдатели отмечали снижение уровня насилия и оживление экономической активности в регионах, подконтрольных группировке. Так, при исламистах в Могадишо впервые за 10 лет заработал аэропорт и морской терминал, а на улицах была проведена масштабная кампания по уборке мусора. Впрочем, период относительной стабильности оказался чрезвычайно коротким, и вскоре власть СИС была свергнута силами сформированного в 2004 г. Переходного федерального правительства, действующего при поддержке эфиопской армии. Вместо Союза исламских судов на сцене появилась «Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин» («Аш-Шабаб») – гораздо более радикальная и жестокая группировка, позже присягнувшая на верность лидеру запрещенной в РФ террористической организации «Аль-Каида» Айману Аз-Завахири. Что касается официальных властей, то в 2012 г. на смену Переходному пришло Федеральное правительство, действующее в рамках новой конституции. В ходе пятилетнего правления Хасана Шейха Махмуда, представляющего клан Хавие, центральному аппарату удалось добиться определенных успехов в восстановлении территориальной целостности республики. Кроме того, президент был известен более избирательным подходом в отношении исламских движений, в рамках которого жесткая борьба с «Аш-Шабаб» сочеталась с политикой открытого диалога с теми группировками, которые были готовы к интеграции в формирующиеся федеральные институты. В 2017 г. Хасана Шейха Махмуда сменил Мохамед Абдуллахи Мохамед по прозвищу «Фармаджо», принадлежащий к клану Дарод. Вследствие непрямого характера президентских выборов «Фармаджо» был избран коллегией парламентариев по результатам второго тура после того, как его предшественник признал своё поражение. Интересная деталь – на тот момент Мохамед Абдуллахи еще имел американское гражданство, от которого он отказался лишь в 2019 г. В ходе своего правления девятый президент Сомали продолжил политику укрепления центральной власти, однако так и не смог добиться каких-то экстраординарных успехов. Серьезной политической ошибкой «Фармаджо» стала попытка изменить, а затем и вовсе проигнорировать избирательную систему, благодаря которой он пришел к власти. После того, как в феврале 2021 г. истёк его президентский мандат, Мохамед Абдуллахи попытался в одностороннем порядке продлить свои полномочия на два года, что послужило катализатором масштабного политического кризиса, который с разной интенсивностью продолжается по сей день. Ключевая фигура в противостоянии с президентом – премьер-министр Мохамед Хусейн Робле, выходец из субклана Хавие. Первой серьёзной эскалацией стали столкновения в Могадишо в апреле минувшего года, когда подразделения, лояльные премьер-министру, вступили в вооруженное противостояние с силовиками, поддерживающими президента, в результате чего он был вынужден отказаться от продления своего мандата. В последующие месяцы федеральному правительству с огромным трудом удалось провести выборы в Сенат, что является одним из двух условий (наряду с формированием Народной палаты – аналога Государственной думы), необходимых для избрания президента. Сомалийский сенат избирается от 6 регионов – Пунтленда, Джубаленда, Галмудуга, Хиршабелле, Юго-западного Сомали и Сомалиленда, причем в последнем случае представительство носит условный характер, учитывая декларируемый Харгейсой курс на независимость и прямые угрозы в отношении тех, кто будет принимать участие в федеральных выборах. В ходе выборов отмечался весь спектр нарушений, включая подкуп, необоснованный фаворитизм, давление на чиновников, курирующих избирательный процесс и отстранение оппозиционных кандидатов от выборов. В конечном счете с огромной задержкой новый состав Сената был сформирован к середине ноября, однако выборы в нижнюю палату сомалийского парламента столкнулись с еще большими трудностями, связанными с попыткой как президента, так и премьер-министра провести в Народную палату как можно больше лояльных кандидатов. Параллельно с этим Мохамед Хусейн Робле все эти месяцы последовательно переключал на себя основные рычаги управления государством, что в конце декабря привело к закономерному исходу, де-факто в форме государственного переворота. После президентского указа об отстранении премьер-министра от исполнения обязанностей, последний потребовал от силовиков подчиняться именно его указаниям, пригрозив судом тем, кто попытается проигнорировать распоряжения кабмина. В данном случае Мохамед Хусейн Робле опирается не только на своих ставленников в армии и спецслужбах, но и на широкий конгломерат оппозиционных сил, в том числе в лице Союза кандидатов в президенты, куда входят два бывших лидера страны – Шариф Шейх Ахмед и Хасан Шейх Махмуд. Кроме того, премьер может рассчитывать на поддержку влиятельных бизнесменов и старейшин из клана Хавие, заинтересованных в отстранении от власти представителя конкурирующего клана. Президент, в свою очередь, полагается на сохраняющих верность представителей силового блока, на союзников в федеральных штатах, а также на внешнюю поддержку в лице Турции и Катара, что еще больше осложняет сложившуюся ситуацию. Хотя Турция проявляла интерес к Сомали еще в период деятельности Переходного правительства, именно период правления Мухамеда Абдуллахи отметился масштабной экспансией Анкары в восточноафриканском государстве. В частности, с 2017 г. в столице действует турецкая военная база и оборонный университет, обучающий местных силовиков, причем в ряде случаев подготовка проводится на территории Турции. Более того, в 2020 г. правительство Сомали предоставило компании Albayrak 14-летнее разрешение на управление портом Могадишо, что вкупе с масштабными инвестициями позволило Анкаре в значительной степени контролировать сомалийскую экономику и влиять на политический климат. В данной связи оппозиция неоднократно обвиняла турок во вмешательстве в избирательный процесс и в предоставлении оружия президентским силам. Вполне логично, что Анкара откажется от поддержки Мухамеда Абдуллахи, только если получит твёрдые гарантии сохранения завоеванных ранее позиций. Что касается других игроков на международной арене, то стоящие за премьер-министром силы рассчитывают на поддержку ОАЭ и планируют нормализовать отношения с Кенией и Сомалилендом, подорванные в результате политики «Фармаджо». И хотя усиление клана Хавие чревато кризисом в отношениях с Эфиопией, это не вызывает особых опасений ввиду тех проблем, с которыми в настоящий момент сталкивается Аддис-Абеба. Говоря о взаимодействии с Африканским союзом, отметим, что здесь еще рано делать какие-либо прогнозы, поскольку вывод миротворческого контингента, предоставленного Угандой, Кенией, Бурунди, Сьерра-Леоне и Джибути, является не только вопросом глобальной политики, но и предметом торга. Таким образом политический кризис, который в настоящий момент достиг своего апогея, не ограничивается границами государства, провоцируя соответствующую реакцию тех сил, которые имеют в отношении Сомали далеко идущие планы и которые в ряде случаев выступают «подрядчиками» более крупных игроков. Всё это происходит на фоне серьёзных гуманитарных вызовов. В минувшем году засуха и нашествие пустынной саранчи так или иначе затронули порядка 80% населения Сомали, в то время как другие регионы, напротив, столкнулись с разрушительными наводнениями. Данные факторы существенно ухудшают положение в области продовольственной безопасности и ставят под удар большую часть населения, прежде всего проживающего в сельских районах. Как следствие, недостаток ресурсов еще больше обостряет конкуренцию между кланами и открывает новое окно возможностей для радикальных исламистов из «Аш-Шабаб», которые извлекают выгоду из политической напряженности и активно рекрутируют новых боевиков из числа перемещенных лиц. При этом процесс внутренней миграции сам по себе является дестабилизирующим фактором, поскольку меняет межклановый баланс и тем самым подготавливает почву для новых конфликтов. Значимым негативным фактором становится и ситуация с распространением COVID-19. В 2021 г. в Сомали зафиксирован один из самых высоких показателей смертности от коронавируса на всём континенте. И хотя возрастная структура сомалийского общества способствует уменьшению доли летальных исходов, это нивелируется крайне неудовлетворительным уровнем медицины. В совокупности все эти факторы ставят под удар те результаты, которые были достигнуты Федеральным правительством за последние 9 лет. Сомали действительно рискует как минимум вернуться в 2011 год. Но это же даёт и надежду. В случае если Сомали сумеет успешно преодолеть нынешний кризис, можно будет с уверенностью говорить, что стресс-тест государством пройден. И вот это, действительно, станет самым значительным достижением за прошедшие 30 лет. Фото: newsweek.com

Мали: ревизия колониальной системы

Несмотря на богатый советский опыт взаимодействия с африканскими режимами, после распада СССР Россия утратила почти все позиции на Черном континенте. Еще несколько лет назад казалось, что главный игрок «на перспективу» – это Китай, и что именно он будет перехватывать те зоны, где будет ослабевать французское и американское влияние. Отчасти это верно, и Пекин действительно проводит жесткую, в меру агрессивную и чрезвычайно успешную экономическую экспансию. С другой стороны, окно возможностей, открывшееся в результате стремительной деградации французских внешнеполитических институтов, оказалось столь велико, что Москва также получила шанс на возвращение давно утраченного влияния, пусть и в ограниченном объёме. Переломным моментом стало вмешательство России в конфликт в ЦАР, где руками частных военных специалистов удалось не только остановить процесс распада государства, которое к тому времени превратилось в одно из самых нестабильных образований на континенте, но и добиться довольно существенной положительной динамики. Вполне естественно, что данный опыт заинтересовал государства, имеющие аналогичные структурные проблемы и уходящие из-под западного влияния. Прежде всего, это касается Мали, страны, которая всё чаще попадает в заголовки отечественных информационных агентств. В отличие от ряда африканских государств, данная страна имеет довольно глубокий исторический фундамент. Начиная с поздней античности, на территории современного Мали имелась полноценная государственность. Более того, т.н. Малийская империя, возникшая в XIII веке и просуществовавшая несколько столетий, была крупнейшим государством подобного типа во всей Западной Африке, оказывая значительное культурное и экономическое влияние на весь регион. Главная проблема заключалась в том, что малийская государственность в любом своём виде с самого начала сталкивалась с высочайшим уровнем межэтнической напряженности, которая регулярно перерастала в кровопролитные войны. В конечном счете, это стало одним из факторов утраты политической субъектности и включения Мали сначала в орбиту исламской цивилизации в качестве глубокой периферии, а затем и в состав Французской колониальной империи. Процесс возвращения суверенитета был инициирован лишь после Второй мировой войны, при этом неоднократно менялся не только официальный статус, но и название. Так, с 1958 по 1960 гг. Бамако было административной столицей автономной Суданской республики (не имеющей ничего общего с одноимённым восточноафриканским государством), которая в 1959 г. вместе с Сенегалом образовала Федерацию Мали со столицей в Дакаре. Уже через год данное образование было расформировано, а Республика Мали обрела не только нынешнее название, но и независимость от Парижа. В последующие десятилетия страна прошла сложный путь экономической и политической трансформации – от социалистических экспериментов и однопартийной диктатуры до формально демократической республики с рыночной экономикой. При этом главной проблемой стало отсутствие эволюционного механизма. Каждый раз внутри- и внешнеполитическая переориентация становилась возможной исключительно в результате очередного военного переворота, которые со временем стали ведущим двигателем малийского государства. Так, первый президент независимого Мали Модибо Кейта, один из идеологов африканского социализма, ориентированный исключительно на Советский Союз, был свергнут генералом Муссой Траоре, придерживающегося более умеренного, но всё же однопартийного курса, а он, в свою очередь, был смещен группой военных, после чего в стране состоялись относительно свободные выборы (насколько это возможно в местных реалиях). Какое-то время казалось, что Мали удалось выйти на путь хотя бы относительной политической стабильности, но всё изменилось в 2012 г., когда в Малийском Азаваде вспыхнуло восстание туарегов. К слову, это был не первый подобный инцидент. Туареги поднимали восстания еще при колониальной администрации, кроме того, имели место выступления в 1962-1964, 1990-1995 и 2007-2009 гг., причем все они носили трансграничный характер, затрагивая территорию Нигера, а в ряде случаев Алжира и Ливии. Однако в данном случае восстание в значительной мере стало результатом региональных последствий ливийской войны, которые, прежде всего, выражались в непрерывном потоке современного оружия, идущего из зоны конфликта. Инициировав ряд локальных столкновений, силы «Национального движения за освобождения Азавада» (НДОА) быстро установили контроль над северной частью Мали, что спровоцировало очередной военный переворот в Бамако, в ходе которого был свергнут президент Амаду Тумани Туре, оказавшийся неспособным организовать сопротивление повстанцам. При этом изначальные лидеры восстания уже к лету 2012 г. утратили контроль над ситуацией, а само выступление подверглось радикальной исламизации в результате внутреннего конфликта между руководством НДОА и джихадистскими группировками, которые захватили ключевые города Азавада, а в начале 2013 г. начали наступление на юг. В сложившейся ситуации центральное правительство было вынуждено обратиться за помощью к бывшей метрополии, которая начала военную операцию «Сервал». В ходе боевых действий, сопровождавшихся масштабными ударами авиации, Бамако удалось восстановить контроль над утраченными территориями, однако французское присутствие на этом не закончилось. На смену «Сервалу» в июле 2014 г. пришла операция «Бархан», декларирующая борьбу с исламистскими группировками на территории Мали, Чада, Мавритании, Нигера и Буркина-Фасо. Не имея конкретных сроков проведения, но обладая «универсальной» целью, которой можно оправдать столь-угодно длительное военное присутствие, «Бархан» стал идеальным инструментом реколонизации. При этом стоит отметить, что контроль над Мали крайне важен, как со стратегической, так и с экономической точки зрения. Поскольку страна не только является отличным плацдармом для ведения боевых действий в регионе, но и обладает огромными залежами ценных ресурсов, в числе которых золото, бокситы, алмазы, фосфор, а по некоторым данным еще и уран. Разумеется, Франция – не единственная сторона, заинтересованная в данных ресурсах. Так, одной из главных проблем малийской экономики стала частичная потеря контроля над золотыми месторождениями, обеспечивающими 75% экспортных поступлений и 25% бюджета страны, поскольку одним из последствий перманентного конфликта с исламистами стал массовый наплыв нелегальных шахтёров, зачастую связанных с джихадистскими группировками. Также исламисты сумели взять под свое управление и пути наркотрафика, пролегающие через Мали. Более того, в каком-то смысле страна стала ключевой точкой в маршруте, по которому наркотики из портов Западной Африке, в конечном счете, попадают в Европу и на Ближний Восток. И хотя публикации о вовлеченности французского контингента в данный процесс зачастую носят откровенно политизированный характер, подобную возможность также не следует исключать. Еще одной статьей дохода террористических группировок стало похищение людей и контроль над миграционными потоками. К лету 2020 г. стало очевидно, что даже безотносительно подобных слухов о связях Парижа с исламистами французская операция в Мали не способна стабилизировать обстановку. То же касается и развернутой с 2013 г. миротворческой миссии ООН MINUSMA. Символом нарастающих экономических проблем и перманентной террористической угрозы стал президент Ибрагим Кейта, занявший этот пост в сентябре 2013 г. и переизбравшийся на второй срок в 2018 г. При нём был заключен целый пакет соглашений, предоставивших северу страны значительную автономию, однако часть ополчений и большинство исламистских группировок, прежде всего аффилированных с Аль-Каидой и Исламским Государством (террористические организации, запрещенные в РФ), остались за рамками соглашений, интенсифицировав свою активность. Так, с 2016 по 2019 гг. число жертв джихадистов выросло как минимум в 3 раза, при этом боевики активно эксплуатируют старые межэтнические противоречия, как во время атаки на деревни Огоссагу и Уелингара, когда были убиты 160 представителей народа фульбе. В конечном счете, в июле 2020 г. по стране прокатились массовые протесты, сопровождавшиеся человеческими жертвами. Руководящую роль в этих акциях сыграло оппозиционное «Движение 5 июня», выступающее за вывод французских войск и акцентирующее внимание на таких проблемах, как коррупция, фальсификация выборов и тотальная бедность. 18 августа 2020 г., воспользовавшись общественным мнением, группа офицеров совершила военный переворот, низложив полностью утратившего популярность президента. Управление страной перешло к «Национальному комитету спасения народа» во главе с полковником Ассими Гойтой. Организаторы переворота объявили о переходном периоде и формировании временного правительства. 21 сентября на должность президента был назначен экс-министр обороны Ба Ндау, а 5 октября был обнародован состав правительства, куда вошли 25 человек, в том числе четверо организаторов переворота. К сожалению, в последующие месяцы ситуация с безопасностью лишь продолжила ухудшаться. Несмотря на декларируемые Бамако успехи, боевики сумели организовать ряд резонансных нападений, которые обострили дискуссию о целесообразности присутствия в стране французского контингента. Кроме того, Париж понес серьёзные репутационные потери после нескольких ошибочных авиаударов ВВС Франции. Внутренние противоречия во временном правительстве 25 мая привели к «перевороту внутри переворота», когда военные арестовали и отстранили от власти Ба Ндау и премьер-министра Моктара Уана, после чего Конституционный суд утвердил в должности президента полковника спецназа Ассиму Гойту. На данный момент именно он является ключевой фигурой в государстве. Именно он решительно выступает за полный вывод французских войск и уход из-под влияния бывшей метрополии. Вполне логично, что в этой связи мы наблюдаем критическое ухудшение отношений между Бамако и Парижем, на фоне чего активизировались слухи о заходе ЧВК Вагнера в Мали. Уже в мае лояльные путчистам СМИ, опираясь на успехи Москвы в ЦАР, начали информационную кампанию в поддержку усиления российского влияния. Российский МИД также выразил поддержку новому правительству, в частности, осудив попытку покушения на Гойту, который был атакован во время посещения Великой мечети в Бамако. Несмотря на колоссальные имиджевые потери внутри малийского общества, президент Франции Эммануэль Макрон продолжил идти по пути эскалации конфликта, сделал ряд оскорбительных заявлений, ставящих под сомнение саму возможность сохранения Мали как государства в случае отсутствия французской поддержки. В ответ премьер-министр африканской страны Шогель Кокалла Маига открыто обвинил Париж в подготовке террористических групп и тренировке боевиков. Таким образом в данный момент в Мали сложилась довольно сложная ситуация. С одной стороны, по данным Фонда защиты национальных ценностей, 87% малийцев поддерживают президента Гойту в его обращении к России за помощью в борьбе с терроризмом. С другой – даже несмотря на то, что «в моменте» внутриполитический фон является крайне благоприятным, следует учитывать африканскую специфику, в рамках которой любые цифры имеют мало общего с реальными рейтингами в западном понимании этого слова. По всей видимости, сохранение установившегося в Бамако пророссийского режима будет целиком зависеть от его возможности решить накопившиеся проблемы, снизить террористическую угрозы и провести хотя бы имитационные, но формально демократические выборы. Что касается Франции, то в условиях своего ухода из Мали она крайне заинтересована в дестабилизации обстановки в проблемных провинциях. И это могут быть не только вооруженные нападения, но и практикуемый исламистами экономический терроризм, когда уничтожаются посевы и перерезаются автомагистрали с целью возникновения перебоев в снабжении городов. Если же говорить о деятельности российских ЧВК, то в настоящий момент сложно сказать, насколько оправданна экстраполяция положительного опыта в ЦАР на ситуацию в Мали, учитывая совершенно иной исторический и этноконфессиональный контекст, а также санкционный и экономический инструменты, которыми обладает бывшая метрополия. Но в любом случае именно ближайшие месяцы станут определяющими в вопросе закрепления Москвы в регионе. Фото: direktno.hr

Мозамбик: дальние подступы «Халифата»

Усиление российского влияния в Африке – тема, любимая по обе стороны информационного «фронта». Западные политики используют её в качестве одного из инструментов по нагнетанию антироссийской истерии, а отечественные журналисты патриотического толка на основании этого пытаются делать далеко идущие выводы о восстановлении позиций Москвы и об изгнании «старых» (в лице Франции) и «новых» (в лице США) колонизаторов с Черного континента. В большинстве случаев столь политизированный взгляд на данную проблематику, вне зависимости от личных симпатий, приводит к переоценке российских возможностей и, как следствие, к серьёзному искажению реальности. В действительности Москва только начинает укрепляться в давно потерянном регионе, и в этой связи не стоит рассчитывать на стремительную экспансию. Более того, следует спокойно относиться и к тому, что не везде этот процесс будет успешным, а в ряде случаев он будет сопряжен с определенными потерями, и это нормально. К сожалению, именно отрицание самой возможности подобного сценария приводит к тому, что политические оппоненты Российской Федерации получают в свои руки почти безграничные возможности по генерации фейков, понимая, что поток верифицированной информации крайне ограничен, а любые опровержения будут топорными и неуклюжими. Отсюда – огромное количество слухов о деятельности российских ЧВК и о потерях, которые они якобы несут. Если говорить о Черной Африке, то большая часть подобных вбросов касается трёх государств – ЦАР, Мали и Мозамбика. И если действия российских инструкторов в ЦАР освещаются довольно подробно, а в Мали мы наблюдаем открыто декларируемую ориентацию новых властей на сотрудничество с Россией (подробнее о ситуации в Мали можно прочитать в нашем материале), то в случае с Мозамбиком всё гораздо сложнее. Прежде всего, в отличие от двух вышеперечисленных стран, Мозамбик не является бывшей французской колонией. Расположенная на восточном побережье Африки, с конца XV века данная территория входила в орбиту португальских интересов, а затем получила колониальный статус. В 60-70-е годы XX века ввиду нежелания Лиссабона отказываться от своих заморских владений, Мозамбик стал ареной затяжной и кровопролитной войны за независимость. Последняя оказалась крайне затратной для метрополии и в конечном счете привела к перевороту в самой Португалии, за которым последовал отказ от африканских колоний и передача власти в Мозамбике леворадикальной марксистской группировке FRELIMO, чьи отряды к тому времени уже контролировали значительную часть страны, обладая параллельной системой управления. Таким образом, даже по африканским меркам, независимый Мозамбик появился на политической карте мира довольно поздно – лишь в 1975 г. В последующие полтора десятилетия страна прошла довольно типичный для региона путь от масштабных социалистических экспериментов к структурному кризису и последующему переходу к имитационной демократии и рыночной экономике, однако в данном случае процесс был осложнён гражданской войной, которая вспыхнула почти сразу после провозглашения независимости и с разной интенсивностью продолжалось до 1992 г. В её основе лежал конфликт между FRELIMO и национально-консервативной группировкой RENAMO, которая в конечном счете была легализована в качестве политической оппозиции. Несмотря на формальное завершение конфликта, его периодические рецидивы наблюдаются до сих пор. В частности, только в октябре этого года был ликвидирован полевой командир Мариано Нхонго – лидер самопровозглашенной «Военной хунты RENAMO», отколовшейся от основной группировки. И хотя в настоящий момент боевая фракция RENAMO не представляет непосредственной угрозы правящему режиму, последствия гражданской войны, в ходе которой противники центральной власти стремились нанести максимальный экономический ущерб государству, до сих пор не преодолены в полном объёме. Сегодня Мозамбик является одной из беднейших стран мира, чей номинальный ВВП – ниже $500 на душу населения, а высокие темпы прироста населения, которое уже превысило 30 млн человек, лишь способствуют накоплению кризисных явлений. В данной связи серьёзным дестабилизирующим фактором является наличие значительного мусульманского меньшинства, которое сконцентрировано в беднейшем регионе страны – в провинции Кабу-Делгаду, расположенной на северо-востоке. Если в целом мусульман насчитывается порядка 19% от населения страны, то в данном регионе они составляют большинство (по оценочным данным – порядка 60%). Ситуация усложняется наличием почти моноконфессиональных исламских округов, которые становятся инкубаторами радикализма и точкой притяжений для внешних, хорошо организованных сил. Прежде всего, речь о запрещенном в России Исламском Государстве – самой успешной джихадистской группировке в новейшей истории, которая в какой-то момент сумела объединить религиозную доктрину VII века с передовыми информационными технологиями и запросом на социальную справедливость. И хотя период экспансии очень быстро сменился отступлением по всем фронтам, а затем и коллапсом квазигосударственных структур на территории Ирака и Сирии, значительная часть мусульманской уммы, особенно из периферийных регионов Исламского мира, продолжает воспринимать ИГ через призму пропаганды, транслируемой его медийными центрами. Еще до падения Мосула руководство группировки стало «раскладывать яйца» по разным корзинам, расширяя сетевую структуру за счет неарабских регионов – Афганистана, Филиппин и Черной Африки. И если в Афганистане ИГ было вынуждено конкурировать с Талибаном, то тот же Мозамбик представлял собой непаханое поле, где было очень легко купить и реорганизовать местные исламистские группировки. Всё это накладывается на экономический потенциал Кабу-Делгаду. Еще в 2010 г. здесь были открыты гигантские месторождения природного газа, чей объём оценивается примерно в 2 трлн кубометров. Растущий интерес западных корпораций и озвученные аналитиками цифры, резко контрастирующие с чудовищной бедностью местных жителей, позволили фундаменталистам взять на вооружение тезис о реколонизации региона и разграблении природных богатств. В результате в 2015-2016 гг. на севере Мозамбика началась самоорганизация молодёжных ячеек джихадистского толка, ориентирующихся на трансграничную сомалийскую группировку «Аш-Шабаб»* и находившееся тогда в зените славы Исламское Государство. А уже в следующем году в Кабу-Делгаду вспыхнуло полномасштабное исламистское восстание под эгидой «Ансар ас-Сунна»*, в котором руководство ИГ увидело серьёзный потенциал для «инвестиций», тем более, что с географической точки зрения север Мозамбика не так уж удалён от сомалийского и конголезского фронтов, в отношении которых у ИГ также имеются далеко идущие планы. К середине 2018 г. Африканский Союз был вынужден констатировать растущую инфильтрацию Кабу-Делгаду эмиссарами и боевиками Исламского Государства, при этом реальный характер взаимоотношений между ИГ и местными группировками вызывал множество вопросов. В 2019 г. ситуация на севере Мозамбика резко ухудшилась. По итогам года террористическая активность в стране выросла более, чем в три раза, а число погибших увеличилось на 200%. Используя социальную напряженность, коррумпированность армии и отвлеченность правительства на борьбу с RENAMO, исламисты сумели выйти на доселе невиданный уровень военной активности, начав угрожать крупным населённым пунктам. В августе 2020 г. был захвачен крупный порт Мосимбоа-де-Прая, а к декабрю исламисты контролировали уже целый ряд районов на севере страны. Кроме того, джихадисты сумели нанести серьёзный финансовый ущерб государству, торпедировав строительство газового комплекса, оператор которого – Total, – объявил о приостановке работ после нескольких рейдов исламистов в окрестности города Пальма. Впоследствии, в августе 2021 г., данный населённый пункт стал объектом мощной атаки со стороны террористов, в ходе которой они установили временный контроль над городом и организовали массовую резню, в том числе иностранных специалистов. Следует отметить, что Total – не единственная зарубежная компания, действующая в регионе. Правом на разработку месторождений также обладают итальянская Eni и американский нефтяной гигант Exxon Mobil. Общий объём инвестиций, которые должны быть вложены в экономику Мозамбика, оценивается в $120 млрд, и для исламистов приостановка подобных проектов является несомненным успехом. Однако самой большой проблемой стали непоследовательные и некомпетентные действия мозамбикских властей, которые в течение нескольких лет игнорировали взрывоопасную ситуацию на севере страны, а после начала восстания недооценивали его возможности и отказывались раздать оружие местному населению, сомневаясь в его лояльности. Даже когда стало ясно, что армия не в состоянии подавить мятеж и встал вопрос об отправке воинских контингентов из стран Сообщества развития Юга Африки (SADC), международные наблюдатели отмечали инертность центрального правительства, его нерешительность и нежелание брать на себя ответственность за развёртывание иностранных подразделений на своей территории. И хотя в конечном счете соглашение было достигнуто, а объединенные силы Мозамбика, SADC и Руанды выбили исламистов из Мосимбоа-де-Прая, ситуация на севере страны остаётся крайне неустойчивой, сохраняя потенциал к дальнейшему ухудшения. Исламисты по-прежнему обладают значительными финансовыми (в т.ч. полученными благодаря контрабанде) и человеческими ресурсами, активно вербуя боевиков из числа подростков и перемещенных лиц. Более того, если изначально восстание охватывало лишь Кабу-Делгаду, то к настоящему времени ячейки ИГ присутствуют и в других провинциях, осуществляя атаки на значительном удалении от командных центров. Всего же «под ружьём» находятся порядка 2-2,5 тыс. боевиков. Что касается гуманитарного кризиса, охватившего регион, то его масштабы еще предстоит оценить. Речь может идти более чем о миллионе беженцев, более половины из которых составляют дети. Ситуация осложняется стихийными бедствиями, высокими темпами распространения ВИЧ, а теперь еще и пандемией COVID-19. Так, западные аналитики предупреждают, что появление Омикрон-штамма может нанести значительный ущерб экономике Мозамбика, южные провинции которого являются одним из центров туризма из ЮАР. И хотя по итогам года ожидается рост реального ВВП в размере 4,2%, в текущих условиях данные цифры не являются значимым индикатором. В любом случае в настоящий момент в Мозамбике сохраняется крайне высокий уровень террористической угрозы, и, скорее всего, любые попытки подавить джихадистскую активность будут носить волнообразный характер ввиду невозможности решить структурные проблемы, в том числе социоконфессионального характера. В условиях всего вышесказанного следует с большой осторожностью относиться к любой информации о присутствии российских специалистов на территории страны. Впервые она прозвучала в 2018 г., когда в Сети появилась новость об участии ЧВК «Вагнер» в конкурсе на получение контракта, предполагающего охрану газовых месторождений. В следующем году «вагнеровцы» стали героями сразу нескольких публикаций местного издания Carta de Mozambique, которое сообщало о поставках военной техники и об участии российских специалистов в боевых действия на стороне правительственных сил, при этом отмечалось, что пять россиян погибли, а их тела были обезглавлены. Впоследствии отечественный социолог Максим Шугалей подтвердил, что специалисты из России действительно принимали участие в боестолкновениях и даже освободили несколько городов. По его данным, погиб лишь один россиянин, а впоследствии все специалисты покинули страну по причине абсолютной некомпетентности и трусости мозамбикской армии. Стоит отметить, что данная ремарка вполне правдоподобна, поскольку правительство в Мапуту действительно в течение долгого времени делало ставку на зарубежные частные военные компании. Наиболее известно участие южноафриканской ЧВК Dyck Advisory Group, которая оказывала помощь в разведке, поддержке с воздуха и снабжении блокированных гарнизонов. При этом отмечается, что успехи специалистов из данной структуры были более чем скромными. Впоследствии мозамбикские и западные СМИ еще несколько раз поднимали тему присутствия российских ЧВК. Последняя серия публикаций имела место в ноябре текущего года, когда была вброшена новость о гибели от 2 до 7 бойцов «Вагнера» в ходе боёв в Кабу-Делгаду. Не пытаясь оценить достоверность данного рода слухов, стоит отметить, что точечное участие россиян в мозамбикских событиях, безусловно, имеет место и является положительным фактором. Поскольку, с одной стороны, носит ограниченный профессиональный характер, а с другой – в любом случае способствует продвижению российских интересов, даже если речь идёт о защите бизнес-проектов или об обеспечении безопасности в обмен на долю в добыче природных ископаемых. Тем более, что зачастую именно бизнес-проекты готовят почву для полномасштабной экономической экспансии. * «Аш-Шабаб», «Ансар ас-Сунна», Исламское Государство (ИГ) – запрещенные в РФ террористические организации. Фото: jeunes-ihedn.org

Ливан: от «ближневосточной Швейцарии» до «арабского Сомали»

С момента взрыва в бейрутском порту ситуация в Ливане непрерывно ухудшается. Мировые СМИ с огромным интересом наблюдают, как страна, некогда прозванная «ближневосточной Швейцарией», медленно, но верно движется в направлении коллапса. Политический кризис, топливный, энергетический – со стороны складывается ощущение, будто именно трагедия, произошедшая 4 августа 2020 года, запустила дезинтеграционные процессы. В реальности всё не совсем так. Взрыв не породил, а лишь усугубил нарастающие не первый год политические и экономические проблемы. Чтобы в этом убедиться, необходимо рассмотреть предысторию нынешнего кризиса. Искусственно склеенный из чуждых и зачастую враждебных друг другу этноконфессиональных анклавов, Ливан, получивший независимость в 1943 году, с самого начала был выстроен на основе «Национального пакта». Так именуется квотированная система, ставшая скелетом всего государственного механизма. В соответствии с ней, ключевые посты разделены между представителями основных общин: исключительно маронит может быть президентом, лишь суннит – премьер-министром и только шиит – спикером Палаты представителей, депутатские мандаты в которой также распределяются по конфессиональному признаку. При этом учитываются интересы не только вышеперечисленных групп, но и второстепенных, таких как алавиты, друзы, армяно-григориане и т.д. В немного отредактированном формате (в части полномочий государственных лидеров и соотношения мусульман и христиан в парламенте) данная система действует до сих пор. Парламент избирает президента, с его одобрения премьер-министр формирует правительство, после чего депутаты должны вынести ему вотум доверия. Отлично зарекомендовав себя на начальном этапе построения государства, а также в «тучные» годы, когда ливанская экономика демонстрировала великолепные показатели, со временем основные положения «Национального пакта» вступили в серьёзное противоречие с реальностью. Прежде всего, изменился этноконфессиональный состав. Если на момент обретения независимости христиане составляли около половины населения Ливана, то сегодня, согласно Всемирному справочнику ЦРУ, их доля сократилась до 33,7%. В реальности эта цифра может быть еще меньше, учитывая эмиграционные настроения и демографические процессы. В частности, именно христиане показывают наиболее низкую рождаемость, уступая суннитам, которые, в свою очередь, проигрывают шиитам. Во-вторых, произошла качественная трансформация ведущих общин. В настоящий момент шииты демонстрируют наибольшую целостность, обладая полуавтономной экономикой и собственной армией в лице «Хезболлы», что позволяет говорить о расслоении государства на внешний, зачастую имитационный, контур и реальный внутренний, в рамках которого организация всё чаще подменяет собой властные институты. Вынужденно делегируя часть своих полномочий отдельно взятой общине, государство сталкивается с обратным процессом, который выражается в том, что данная община начинает подвергать сомнению целесообразность сохранения архаичной системы. В-третьих, усилилась политизированность самих общин в вопросе их отношений с внешними игроками. За последние десятилетия Ливан прочно обосновался на пересечении диаметрально противоположных геополитических проектов, некоторые из которых не существовали на момент формирования государства. На данный момент Ливан рассматривается в рамках целого ряда формируемых или, наоборот, деградирующих зон влияния. Это и западная ориентация на Францию и в меньшей мере Соединенные Штаты, и уходящая концепция «Великой Сирии», и претензии Эрдогана на османское наследие, и суннитский проект под патронажем Саудовской Аравии, ну и самое главное – шиитский пояс, тщательно выстраиваемый Тегераном. Проблема заключается даже не в том, что в большинстве случаев эти проекты имеют взаимоисключающий характер. Главный недостаток связан с тем, что в течение долгого времени благополучие Ливана сохранялось благодаря наличию внешнего управленческого центра, который выполнял функции арбитра и регулятора. Сперва эту роль играл Париж, затем – Дамаск. Сегодня же французское влияние на Ливан в значительной степени утрачено, а Сирия слишком слаба, чтобы претендовать на тот статус, который она имела в 90-х и начале 2000-х. Тегеран же не способен на эту роль в виду того, что нацелен не на консервацию Ливана, а на ликвидацию квотированной системы и его трансформацию в шиитское государство. В конечном счете всё это привело к тому, что явно устаревшая и не отвечающая современным реалиям квотируемая система сдержек и противовесов превратилась в главный тормоз, препятствующий формированию хоть сколько-нибудь стабильной и дееспособной государственной власти. При этом демонтаж данной системы в настоящий момент также не представляется возможным ввиду разнонаправленной ориентации целого ряда ключевых фигур. Наиболее ярко ущербность системы проявилась в течение 15 месяцев, последовавших за взрывом в порту, когда в переломный для страны период, сопряженный с беспрецедентным социальным и экономическим кризисом, страна осталась без правительства из-за личных амбиций и взаимных обязательств первых лиц. Как пример, премьер-министр Саад Харири так и не смог сформировать кабмин ввиду наличия острых противоречий с президентом страны Мишелем Ауном, получившим свою должность благодаря партнёрским отношениям возглавляемого его зятем Свободного патриотического движения и «Хезболлы». Последняя, в свою очередь, находится в коалиции со старым шиитским движением «Амаль», чей лидер Набих Берри с 1992 года занимает пост спикера ливанского парламента. Одной из главных проблем было желание Ауна лично отобрать треть министров, представляющих интересы христиан, что изначально ставило под сомнение подотчетность правительства будущему премьер-министру. После отказа Харири от формирования кабинета Аун вступил в противоречие уже со следующим кандидатом на должность премьер-министра – миллиардером Наджибом Микати. Причиной конфликта стали разногласия касательно кресла министра внутренних дел, чрезвычайно важного в условиях назначенных на весну парламентских выборов. В конечном счете Аун был вынужден уступить лишь после угрозы введения санкций со стороны Франции и давления со стороны иранского руководства. И хотя правительство всё же было сформировано, в конце октября и его будущее оказалось под вопросом из-за дипломатического кризиса между Бейрутом и ключевыми государствами Персидского залива. Формальной причиной конфликта стало высказывание министра информации Джорджа Кордахи, сделанное им еще за месяц до вступления в должность, в котором он назвал войну в Йемене абсурдной и обвинил возглавляемую Саудовской Аравией коалицию в агрессии. Данный вопрос действительно является крайне чувствительным для Эр-Рияда, который более чем за 6 лет боевых действий против хуситов так и не смог достичь ощутимого прогресса. Впрочем, высказывание скорее было использовано как отличный повод наказать Бейрут за всё более явное прорастание «Хезболлы» в государственный механизм Ливана. Опасность данного конфликта в том, что он напрямую связан с действующей системой, определяющей принцип формирования ливанского правительства. Кордахи не только отказался уходить в отставку, но и получил активную поддержку со стороны «Хезболлы». Более того, её члены и союзники, входящие в состав правительства, сразу же пригрозили покинуть правительство в случае отставки Кордахи, что приведёт к краху с таким трудом сформированного кабинета. Таким образом складывается ситуация, в которой урегулирование конфликта с саудовцами целиком зависит от организации, которая является непримиримым врагом Эр-Рияда. Все вышеперечисленные процессы опасны даже для государства, находящегося в состоянии хотя бы относительной экономической стабильности. В случае с Ливаном это накладывается на тяжелейший кризис, который, по мнению Всемирного банка, является худшим за 150 лет. Здесь необходимо сказать пару слов о том, почему Ливан в своё время получил столь лестный титул «ближневосточной Швейцарии» и как этот статус впоследствии был утерян. Основной период ливанского экономического чуда пришелся на 60-е – начало 70-х годов. В условиях общей турбулентности арабского мира, социалистических экспериментов и слабости еще находящихся в процессе перестройки в национальные государства «заливных» монархий Бейрут воспринимался как островок стабильности, который славился качественным образованием, развитой индустрией развлечений (в т.ч. немыслимых в соседних странах) и надёжным банкингом. Таким образом Ливаном был не только офшором, куда вкладывались все ведущие региональные игроки – от Саудовской Аравии до шахского Ирана, но и тем местом, куда шейхи и богатая ближневосточная молодежь приезжали, чтобы потратить деньги и «оторваться». Уже тогда сложился механизм ливанского процветания, базирующийся на трёх китах – банковское дело, туристический сектор и наркоторговля, в рамках которой все общины имели свою долю. Дополняли картину один из важнейших в регионе портов и чрезвычайно плодородная почва, при грамотной организации позволявшая получать фантастические урожаи. Идиллия закончилась в 1975 году, когда страна скатилась в гражданскую войну, продолжавшуюся до 1990 года. Непосредственной причиной стали действия палестинских боевиков, создавших государство в государстве на территории Южного Ливана, но в реальности конфликт стал следствием противоречий, которые уже несколько десятилетий нарастали за фасадом внешнего благополучия. Конфликт, осложненный вторжением Израиля и вмешательством Дамаска, не только привёл к обширным разрушениям и гибели свыше 100 тыс. человек, но и разрушил репутацию Ливана как тихой гавани в крайне неспокойном регионе. Более того, по итогам войны страна фактически оказалась под сирийской оккупацией, которая продолжалась до 2005 года. Тем не менее, грамотная политика 41-го ливанского премьер-министра Рафика Харири (отца Саада Харири) позволила возродить Ливан и на какое-то время вернуть ему прежний статус. Основными инструментами восстановления стали масштабное строительство, приватизация и привлечение инвестиций из стран Персидского залива. Тогда же курс ливанской валюты был заморожен на уровне 1507,5 фунтов за доллар США. Фундаментальном недостатком выстроенной системы была непосредственная зависимость ливанской экономики от непрерывного притока твёрдой валюты. Кроме того, в качестве побочного эффекта Ливан получил огромный внешний долг и чудовищный перевес в торговом балансе – импорт в 4 раза превышал экспорт. И всё же какое-то время система работала. Несмотря на тревожные звоночки еще в 1999 году, когда ливанская экономика впервые за послевоенный период показала отрицательные значения, всего с 1990 по 2010 гг. рост ВВП составил 119%, более того, приток валюты, необходимый для поддержания курса, продолжался даже несмотря на израильское вторжение летом 2006-го и мировой экономический кризис 2008 года. Обратной стороной позитивных индикаторов были внутренние и внешние процессы, подрывавшие долгосрочные перспективы ливанской экономики. Прежде всего, это тотальная коррупция, блокирующая социальные лифты и пронизывающая государство на всех уровнях. Так, по заявлениям французских и швейцарских СМИ, глава ливанского Центробанка Риад Саламе, занимающий этот пост с 1993 года, выстроил собственную империю внутри регулятора, а сам стал её центральным элементом, незаменимым для ключевых игроков ливанской политики. Росту коррупционного навеса сопутствовали естественные процессы в самом регионе, где появились куда более надёжные офшоры, что вкупе с усилением таких финансовых и туристических центров, как Дубай и Абу-Даби, лишило Бейрут его прежних преимуществ. Всё это шло рука об руку с масштабной экспансией «Хезболлы» и перехватом ею контроля над потоками наркотиков, идущих через Ливан в Европу и на Аравийский полуостров. К 2019 году экономика Ливана демонстрировала всё больше признаков надвигающейся катастрофы. Дефицит бюджета составлял уже 10%, а госдолг достиг внушительного объема в $79 млрд, что составляло почти 150% ливанского ВВП. По итогам года безработица среди молодежи выросла до 37%, а ВВП просел на 6,7%. Тогда же Центробанк перестал справляться с поддержкой фунта, после чего в стране возник параллельный «черный» валютный рынок. На фоне этого в стране начались проблемы с водоснабжением и электричеством, что в свою очередь привело к контрабанде топлива и генераторов. За жесткими мерами экономии последовали массовые протесты и смена кабинета, а уже 7 марта 2020 г. Ливан объявил дефолт по погашению еврооблигаций, что закрыло доступ на международные кредитные рынки. Параллельно с этим зашли в тупик переговоры с МВФ, который выдвинул целый ряд неприемлемых для ливанского руководства условий, таких как девальвация национальной валюты, снятие экспортно-импортных ограничений и борьба с коррупцией, в т.ч. через независимый аудит Центробанка, что сразу же вызвало мощнейшее противодействие замешанных в серых схемах элит. Таким образом к моменту взрыва в порту Ливан уже находился в состоянии комплексного всестороннего кризиса, который к тому же усугубила пандемия COVID-19, окончательно добившая туристическую отрасль и нанесшая значительный ущерб связанным с ней сферам экономики. При этом гибель более чем 200 человек и масштабное разрушение инфраструктуры и жилого сектора, помноженные на халатность чиновников, допустивших подобное развитие событий, серьёзным образом осложнили ситуацию. Кроме того, расследование взрыва само по себе стало фактором внутренней нестабильности, поскольку запрос общества на справедливость наткнулся на мощное противодействие ливанских элит. Дошло до того, что первый судья по данному дел был от него отстранен, а второй – Тарек Битар – столкнулся не только с юридическим противодействием, но и с угрозами со стороны функционеров «Хезболлы», которая видит в расследовании политическую подоплёку. С середины 2020 года Ливан оказался в состоянии «идеального шторма», где политический и финансовый кризисы наложились на гуманитарную катастрофу и психологический эффект от эпидемии коронавируса. ВВП упал еще на 19,2%, а в абсолютном выражении с 2018 по 2020 гг. экономика Ливана сократилась с $55 млрд до $33 млрд. Что касается инфляции, то она достигла 84%, а кредитный рейтинг, стабильно высокий в течение многих лет, оказался заморожен на значении «дефолт». К весне текущего года курс ливанской валюты на черном рынке уже пробил значение 10 тыс. фунтов за $1. Локальное дно было достигнуто в июле, когда курс доллара вырос на 23 тыс. фунтов. И хотя долгожданное формирование правительства позволило фунту временно укрепиться до 15 тыс. за $1, затем национальная валюта вновь продолжила снижение. Вследствие резкого сокращения военного бюджета (почти на 90% в реальном выражении) и снижения зарплат (в настоящий момент новобранец может рассчитывать примерно на $80 в месяц) армия, как один из последних действующих ливанских институтов, также начала распадаться, несмотря на активные попытки внешних игроков, прежде всего США, затормозить этот процесс путём точечных финансовых вливаний. Кроме того, страна вступила в состояние перманентного энергетического кризиса со всеми его атрибутами – веерными отключениями, многокилометровыми очередями на заправках, нехваткой топлива для генераторов и техническим износом последних. Сложившая ситуация многократно увеличила санитарные риски и поставила Ливан перед угрозой коллапса системы водоснабжения. Кроме того, колоссальный урон был нанесён больницам и частным клиникам, что в совокупности с перебоями в поставках лекарств и приходом в страну «дельта»-штамма привело к фактическому крушению всей медицинской системы. По данным Всемирного банка, 78% населения Ливана уже находится за черной бедности, и это значение будет только расти. Правительство по-прежнему не в состоянии переломить доминирующие тенденции и способно лишь на точечные действия. Существующие проекты стабилизации, в частности в сфере энергетики, разрабатываются в расчете на помощь международных фондов и третьих стран и не способны дать немедленный эффект. Не удивительно, что в этих условиях «Хезболла» продолжает подменять собой государство, в частности в области закупок горючего из Ирана, что было крайне негативно воспринято лидерами нешиитских общин. Тем не менее, даже эти попытки носят весьма ограниченный характер и скорее имеют пропагандистский, нежели реальный эффект. В свою очередь, это способствует нарастанию конфликтного потенциала, что уже привело к эскалации 14 октября, когда были убиты 7 участников демонстрации, организованной «Хезболлой» и движением «Амаль», после чего шиитские лидеры обвинили «Ливанские силы» – правохристианскую политическую партию – в том, что она выполняет саудовский заказ. При этом в самой ЛС отрицают какую-либо причастность к нападению, однако надо отметить, что именно «Ливанские силы» наряду с движением «Будущее» Саада Харири входят в число главных противников иранского влияния в стране. Подобные инциденты крайне опасны в нынешней обстановке, поскольку наводят на определенные параллели с процессами, которые в своё время привели к гражданской войне. Тем не менее, на данный момент подобное развитие событий едва ли возможно. Обладая колоссальным перевесом в финансовых ресурсах, вооружении и мобилизационном потенциале, руководство «Хезболлы» не настроено на подобный сценарий, предпочитая ему стабильную экспансию во все сферы общественно-экономической жизни. Это вполне логично. Несмотря на то, что ни одна сила в Ливане не способна конкурировать с шиитским движениям, его сторонники отдают себе отчет, что в случае возникновения даже локального очага гражданской войны конфликт очень быстро примет тотальный характер, и по его итогам «Хезболла» будет править разрушенной страной, которая окажется в международной изоляции и сможет рассчитывать только на Иран, чьи финансовые возможности (в отличие от инструментов дестабилизации региона) крайне ограничены. Вероятнее всего, в ближайшие месяцы мы не увидим реальных подвижек в разрешении ливанского кризиса, а первоочередной целью нынешнего кабинета станет проведение парламентских выборов, назначенных на 27 марта 2021 г. Тем не менее, по мнению IHS Global Insight, в преддверии выборов протесты вполне могут достигнуть уровня 2019 г. Что касается локальных вспышек насилия и межконфессиональной вражды, то хотя на данном этапе они и будут нивелироваться прагматичной позицией руководства большинства значимых ливанских организаций, конфликтный потенциал будет только нарастать, что чревато трудно прогнозируемыми последствиями уже в среднесрочной перспективе. Фото: ensafnews.com