Cтраница новостей Африка

Африка

Тунис страдает от мигрантов. Кто куда понаехал?

В Тунисе складывается парадоксальная ситуация. Страна, из которой люди тысячами мигрируют в Европу, сама борется с мигрантами. «Не выходите на улицу раньше 6 марта, пока все не успокоится. Этот ужас существовал и раньше, а сейчас вообще страшно. Вы все слышали речь президента. Теперь наши прошлые проблемы по сравнению с нынешними – мура», – это из обращения Кристиана Квонганга, председателя Ассоциации черных (так у них написано) студентов из Суб-сахарской Африки в Тунисе. Пресловутая речь, произнесенная президентом Туниса Каисом Саидом 21 февраля, это, конечно, не Фултонская речь Черчилля, но напугала и озадачила не слабее. Там конкретно говорилось, что против тунисского государства «в результате преступного сговора идут орды мигрантов, задача которых – изменить демографическую составляющую Туниса». Все это будут делать мигранты из Южной Сахары. В принципе, там и без этой речи особой дружбы между тунисцами и черными – ну, будем уж так их называть, коль скоро они и сами так себя называют, – не было. Все это было на виду, наблюдалось, констатировалось, фиксировалось в протоколах и называлось евро- или ООНовскими клерками «латентной ксенофобией». И не более того. А тут начались реальные погромы. После того, как президент формально назвал вещи так, как он их видит, пошло-поехало. Люди взялись за ножи – там это в порядке вещей – и пошли выгонять пришлых. Первым досталось сразу сообществу LGBTQ и других букв на севере столицы. Там им устроили ночь длинных ножей и ребята-девчата вынуждены были бежать в чем их застали и укрываться на территории представительства ООН. Ну и получили, конечно. А за них всегда как-то некому заступиться. Потом накрыли еще пару общежитий сообщества прямо в центре города. Следом начались аресты мигрантов, даже имеющих легальный статус в Тунисе. Представители всевозможных ассоциаций публикуют воззвания, которые, конечно же, можно понять, но они, естественно, однотипны: «Без всякой логики, без всяких доказательств президент в своей речи сказал тунисцам, что мигранты из Африки им напрямую угрожают. Это ложь», – говорит Гайада Тхабет из Тунисской ассоциации поддержки меньшинств.   «Нас там 21 000 мигрантов из всей Субсахарской Африки на 12 миллионов вашего населения. Это 0,2 процента. Среди них есть студенты. Ну и нелегалы, конечно». Им, во всяком случае тяжко, но стоит разобраться, кто такой Каис Саид. Он юрист по образованию. Не военный – уже хорошо. Был избран в 2019 году. Через три года он распустил парламент страны и инициировал референдум по новой Конституции, которая существенно ограничивала права Собрания народных представителей. В итоге, в декабре 2022 года, во время парламентских выборов, количество воздержавшихся составило 92 процента. Воздержавшихся! Луи Мартинез, декан парижского Института политических наук, считает: «Саид вписался в свое время в какой-то политико-популистский, даже авторитарный вираж, а на это откликнулась опора его партии. Его избрали, потому что он шел против элиты, сторонников политизированного, политического ислама, и в то же время его маяком был Муаммар Каддафи, классический авторитарный лидер. Он верит в то, что Тунису нужен сильный вождь, который будет противостоять коррумпированным депутатам и политикам». Когда в Тунисе в 2011 году революционеры свалили режим Бен Али и начались демократические перемены, не все их оценили и не всем повалила прибыль. Тунисских фермеров, к примеру, вообще, вопреки ожиданиям, не пустили на европейский рынок – своих навалом. Туризма не случилось – терроризм, европейцы не поедут. Долг страны – 80 процентов ВВП. Международной партнерской поддержки нет. Но вдруг Всемирный банк решил помочь в объеме 2 миллиарда долларов. Это займ, который страна должна получить через систему МВФ. Должна была. «Всемирный банк приостановил программу поддержки экономики Туниса вплоть до дальнейших решений. Проекты, находящиеся в процессе решений, продолжаются. Партнерство с Тунисом приостановлено до прояснения позиции страны по поводу африканских мигрантов. Мы приостанавливаем работу нашего бюро в Тунисе», – заявил президент Всемирного банка Дэвид Малпасс. Когда шутки закончились, а в ход пошли ножи, Кот д’Ивуар и Гвинея отправили в Тунис самолеты за своими гражданами. Президент Гвинеи-Бисау, исполняющий обязанности президента Экономического сообщества Западной Африки, примчался в Тунис: «Мы все африканцы, вы, я… Неважно, какой цвет кожи у вас и у нас. Мы же братья.» МИД Сенегала создал кризисную ячейку. «Туда могут обратиться все наши граждане, кого коснулись какие бы то ни были репрессии». При этом Сенегал и Тунис – вообще чуть ли не страны-сестры. Отец тунисской нации Хабиб Бургиба, после череды провозглашения стран Африки наконец-то свободными, стал лучшим другом Сенегала, и в Дакаре есть даже проспект его имени. «Саид – хитрец, он разыгрывает карту миграции, – считает Брахим Умансур, заведующий кафедрой Магриба парижского Института международных отношений. – Он просто достает из сундука старую историю миграции. Тунис всегда был перевалочным пунктом мигрантов из Черной Африки через Северную – в Европу. Но его страна сейчас совсем плоха, и он просто поднимает шум своими декларациями, чтобы поправить свои дела».

Макрон едет в Африку спасать репутацию Франции

Руководство Франции пришло к выводу, что надо срочно ехать в Африку и спасать положение. Точнее, надо было. Позавчера. Сейчас уже совершенно явным становится присутствие – политическое и экономическое – России и Китая. А это означает потерю традиционных сфер влияния Франции. Президент Республики решил не просто отправится по маршруту Габон – Ангола – Конго – Демократическая Республика Конго, но и объявил, что отныне африканские турне на высшем уровне будут совершаться каждые полгода. «То, что происходит на африканском континенте, надо просто покорно принять, – сказал Макарон на пресс-конференции перед поездкой. – Это беспрецедентная историческая ситуация, в которой просматриваются головокружительные вызовы, касающиеся безопасности, климата, демографии. А это предполагает «новый подход к Африке». Этот подход предусматривает прежде всего динамичное развитие отношений со странами всего континента. Казалось бы, удобнее всего вернуться к сотрудничеству с бывшими французскими колониями, ан нет. Заметим, что одна из остановок Макрона – Ангола, а это никакая не французская, а очень даже португальская колония. А ДРК – бельгийская. Расширение географии интересов вызвано еще и тем, что, по мнению французского госсекретаря по делам развития и франкофонии Хрисулы Захаропулу, «сегодня африканские страны сами свободно выбирают своих партнеров, а антифранцузские настроения в бывших колониях только осложняют нашу ситуацию». Действительно, во время своего первого турне, в 2017 году, Макрон еще настаивал на некоей «мягкой силе», с которой Франция присутствует в Африке. В результате произошло ровно обратное. В Мали, Буркина-Фасо, Нигере и Сенегале прошли антифранцузские манифестации, и в результате французский контингент покинул Мали и Буркина Фасо. На пресс-конференции президент призвал отказаться от пресловутого принципа пре-карре. Это изобретение гениального военного инженера XVII века де Вобана. Он воображал некую геометрическую фигуру, чаще всего квадрат, окруженную двумя фортификационными рвами. Все, что внутри – наше. Все, что снаружи – не стоит внимания. Теперь, как видно по логике французского начальства, наше – всё. Для этого во Франции придумана новая экономическая программа, названная почему-то на английский манер «Чуз Эфрика 2» с бюджетом в 3 миллиарда евро. Ее суть в том, чтобы по максимуму способствовать распространению французских инвестиций в африканские стартапы, которые множатся с потрясающей скоростью и можно элементарно не успеть. Но потеря позиций началась еще до Макрона. За 20 лет доля рынка французских предприятий в Африке упала с 10,6 до 4,4 процента. Для сравнения, доля китайских выросла с 3,8 до порядка 18 процентов. Франция будет вкладывать в африканское сельское хозяйство, автомобилестроение, железнодорожный транспорт, фармацевтику, телекоммуникации и в новую структуру энергетики, называемую «энергетическим переходом». Кроме того, Франция намерена способствовать развитию государственной администрации, образования, здравоохранения. Очень важное досье этого турне – военное. Решено, что Франция оставит в Африке только базы двойного командования, совместного с местными военными, по типу франко-германских. Для этого уже в ближайшие месяцы начнется «ощутимое», по словам Макрона, сокращение французского контингента и, естественно, оно потребует серьезной подготовки африканских военных специалистов и поставок современного вооружения и технического оборудования. Сейчас у французов на африканском континенте осталось три тысячи военнослужащих из пяти с половиной тысяч. В основном они стоят в Нигере и Чаде, и то их перебрасывают в Гвинею, чтобы меньше мозолили глаза разгулявшимся джихадистским группировкам. «Русский медведь разбудил галльского петуха», – полагает специалист по Африке Антуан Гласер. Он – автор книги «Африканская ловушка Макрона», в которой рассказывается, как Россия, в частности ЧВК Вагнер, заняла существенные позиции в Африке. «В начале своего второго мандата, – пишет он, – Макарон наконец понял, что надо сотрудничать со странами, которые доселе он обходил стороной или не обращал внимания, а теперь, чтобы по-настоящему защищать интересы Франции, надо переходить к realpolitik». В первой поездке на континент Макрон первым делом посетил Камерун, который занимает стратегическое положение между Атлантикой и Чадом, и там был расположен французский контингент. Тремя месяцами ранее Камерун подписал с Россией соглашение о военном сотрудничестве и это сильно подорвало французские позиции в стране. Во время всего визита французский президент называл Россию «одной из последних колониальных держав». К слову, три из четырех стран африканского турне – Габон, Конго и Ангола – воздержались во время недавнего голосования в ООН по резолюции о ситуации на Украине. Выступая осенью прошлого года перед послами Республики, Макрон призвал дипломатов «мгновенно реагировать на выпады антифранцузской пропаганды в соцсетях и давать отпор российскому, китайскому и турецкому нарративам». Еще оно досье африканского визита Макрона – возвращение культурных ценностей, которые оказались во Франции и которые давно требуют страны континента. Объявлено о том, что в ближайшее время французское министерство культуры приступит к выработке критериев, по которым будет решаться, что именно передавать и не опустеет ли так долго собираемый Шираком парижский Музей Бранли, главное хранилище африканской истории и искусства.

Суета вокруг Ливии

Наступивший год продолжает приносить сюрпризы. На сей раз мир удивила Америка: неожиданно Вашингтон озаботился судьбой Ливии. Настолько серьезно, что пару недель назад сюда прибыл шеф ЦРУ Уильям Бернс, который встретился с лидерами двух противостоящих лагерей – Абдельхамидом Дбейбой и Халифой Хафтаром. Событие действительно неординарное. США, фактически уничтожившие Ливию и до сих пор крайне мало интересовавшиеся местными делами, вдруг направляют сюда главу Центрального разведывательного управления, и он проводит переговоры с людьми, статус которых неясен: ни Дбейба, ни Хафтар не могут быть названы законными представителями государства, которого, строго говоря, не существует. В арабском мире ливийский визит Бернса вызвал настоящий переполох. В течение нескольких дней аналитики гадали, что может стоять за этим. Неужели Вашингтон решил сделать свою ставку в ливийской игре и перебить ставки всех остальных игроков помельче (Италии, Греции, Франции, Турции, ОАЭ, Египта и пр.)? Неужели специалисты из ЦРУ разработали проект «новой Ливии», а значит, можно надеяться на прекращение бесконечной войны всех против всех? На деле все выглядит гораздо прозаичнее. Будущее Ливии Вашингтон по-прежнему интересует крайне мало. На повестке дня – глобальное противодействие России. И Ливия важна здесь по двум причинам: нефть и «Вагнер». Начнем с нефти. Тут все достаточно ясно: Америка хочет во что бы то ни стало добиться роста предложения на мировом рынке, смягчить негативный эффект от попыток вытеснения с него российского черного золота. В этой борьбе Ливия способна сыграть важную роль в силу потенциальных объемов добычи, а также благодаря близости к Европе. Решить вопрос ливийской нефти можно лишь путем установления гарантированного контроля над добычей и экспортом со стороны единой политической силы. А именно этого, как известно, в Ливии нет; страна разделена на Запад – Триполи с т.н. Правительством национального единства (ПНЕ) под руководством А. Дбейбы и Восток – Бенгази, где господствуют «маршал» Х. Хафтар и его Ливийская национальная армия (ЛНА). Что касается второго пункта повестки – российской группы «Вагнер», – то тут дело гораздо более «личное» для Вашингтона. Буквально накануне поездки Бернса американская администрация заявила, что «нейтрализация» деятельности «Вагнера» становится одним из приоритетов Белого дома. Ливия же, как настаивают на Западе, является главной «базой» «вагнеровцев» в Африке. Поэтому первым шагом по «нейтрализации» должно стать удаление россиян из этой североафриканской страны, о чем глава ЦРУ и вел переговоры, в частности, с Абдельхамидом Дбейбой, главой Правительства национального единства (ПНЕ) в Триполи. Со стороны Дбейбы тезис об удалении из Ливии «иностранных наемников» встретил понимание. Действительно, глава правительства, срок полномочий которого давно истек, последовательно выступает против любого «иностранного вмешательства» в ливийские дела. И его можно понять: в условиях перманентной войны Ливия превратилась в центр притяжения для боевиков, наемников и головорезов со всего света. На этом фоне позиции Дбейбы выглядят крайне слабыми. Его правительство контролирует только часть территории страны. Его вооруженные силы недостаточно сильны, чтобы заниматься «нейтрализацией» «иностранных наемников», даже если речь идет «только лишь» о российском «Вагнере». К тому же, вопросы российского присутствия в Ливии находятся за пределами его компетенции: после турецкой интервенции 2020 года данное «досье» находится в ведении Анкары, которая – не без ведома Вашингтона – послала целый экспедиционный корпус, чтобы остановить наступление Халифы Хафтара на Триполи. Тогда был установлен некий «баланс» присутствия иностранных сил на ливийской земле, но сам Дбейба никакого влияния на ситуацию не имеет. Еще в 2021 году, только возглавив правительство, он ездил в Анкару и лично просил президента Эрдогана вывести турецкие войска, но не получил никакого ответа. И было бы наивно полагать, что сегодня его просьбы или даже требования относительно «Вагнера» будут более продуктивными. Все это прекрасно понимают в Вашингтоне. И тем более деликатной была миссия Бернса. Судите сами: для решения приоритетных для Америки проблем нефти и «Вагнера» он вынужден лично тащиться в Ливию и просить о содействии какого-то «недопремьера» какого-то «недоправительства» какого-то государства, уничтоженного Америкой! Подчеркнем: именно просить, а не требовать, поскольку Вашингтон не имеет никаких возможностей что-либо требовать от ливийцев; американцы не могут им ничего ни предложить, ни чем-либо угрожать. Они, конечно, могут при желании купить или убить и Дбейбу, и кого угодно, но, как ни крути, у них нет в Ливии ни одного настоящего партнера. Это обстоятельство совершенно парадоксально превратила позицию Дбейбы из слабой – в сильную: Америка нуждается в нем, Америка его о чем-то просит! Значит, нужно требовать хорошую цену! О чем может идти речь? Во-первых, о признании Вашингтоном его, Дбейбы, статуса стратегического партнера США (со всеми вытекающими последствиями, в частности, в виде военной помощи). Это, помимо прочего, должно позволить Триполи освободиться от чрезмерно плотной опеки со стороны Турции. Во-вторых, о том, чтобы Вашингтон убедил лагерь Хафтара (Бенгази) отказаться от борьбы и согласиться на примирение – естественно, на условиях Дбейбы (Триполи). Тем самым было бы существенно ограничено влияние арабских игроков (ОАЭ, КСА, Катара, Египта). В-третьих, о том, чтобы за Дбейбой был закреплен контроль над экспортом ливийской нефти, а также над Центральным банком. Эта повестка была принята Бернсом. Он назвал ПНЕ во главе с Дбейбой «партнером, на которого можно положиться», обещал экономическую помощь и поддержку в сфере безопасности, а главное – принял посредническую миссию и из Триполи отправился в Бенгази. Там он провел переговоры с «маршалом» Халифой Хафтаром. Некоторые детали их получасовой встречи стоят упоминания. Так, она прошла в резиденции Хафтара, а не на нейтральной территории (в аэропорту, например). И при этом – по настоянию американской стороны – на ней не присутствовал сын «маршала» Саддам Хафтар, которого многие считают приемником отца и который, судя по данным арабской прессы, ведет весьма активную деятельность вне Ливии: так, полагают, что он находился в контакте с Израилем, где вел переговоры о поставках оружия для подконтрольных ему сил. Думается, что удаление Саддама не было пустым капризом шефа ЦРУ; напротив, нельзя исключать, что тут он пошел навстречу пожеланиям самого престарелого «маршала». Дело в том, что у Хафтара-старшего давние связи с ЦРУ и с ним Бернс вполне мог вести жесткий и откровенный торг. И отец вполне мог искренне не желать, чтобы сын присутствовал при этом, был свидетелем и разделял ответственность за обязательства, принятые на себя родителем. Судя по опубликованным данным, от Хафтара Бернс потребовал содействия в формировании объединенных вооруженных сил и административных органов совместно с ПНЕ, а также гарантий того, что силы Бенгази впредь не станут препятствовать налаживанию добычи и экспорта ливийской нефти. Со стороны Хафтара, якобы, прозвучала основная просьба: учитывать интересы его лагеря при предоставлении американской помощи, не ограничиваясь одним лишь правительством в Триполи. Последовавшая за визитом Бернса активность подтверждает это. Практически сразу по его отлету состоялось несколько встреч дипломатов и военных США с руководством лагеря Бенгази. По-видимому, идея «объединенной армии и администрации» Запада и Востока страны по-настоящему захватила американцев. Это вызвало беспокойство в Турции. Сразу после главы ЦРУ США в Триполи прибыл шеф турецкой разведки Хакан Фидан. Одновременно с этим в Каире прошел новый раунд межливийских переговоров. Также Триполи посетила военная делегация Мальты (которую, по сути, можно считать представителем Британии). Затем пришла новость о начале работы российского посольства в Триполи. Таким образом, можно полагать, что начинается борьба за Ливию и ее будущее. Ведущие игроки расставляют свои фигуры. Америка уже сделала первый ход. Остальные будут действовать, отталкиваясь от заданных условий. Можно отметить первую реакцию арабского мира, вернее, его аравийско-египетского ядра: Египет, ОАЭ, КСА и секретариат Лиги арабских государств (ЛАГ) бойкотировали встречу глав МИД стран-членов ЛАГ 23 января в Триполи. Предлог – отказ признавать законность ПНЕ. Это может означать, что аравийско-египетский блок недоволен инициативами США и не намерен отказываться от влияния на ливийские дела, какими бы ни были договоренности между Бернсом и Хафтаром. Едва ли и турки в восторге от программы, предложенной Вашингтоном. Для Анкары важно, чтобы ливийские власти придерживались договоренностей о морских границах и о разработке шельфовых месторождений углеводородов, которые были достигнуты с ПНЕ. В январе 2023 года действие соответствующего меморандума было приостановлено судом в Триполи. И хотя в Турции к этому пока отнеслись спокойно как к чисто формальной, юридической проблеме, которая вскоре будет решена, тем не менее, нельзя исключать, что дело может принять и иной оборот. Например, если под давлением американцев Триполи откажется от соглашений с турками. Остальные заинтересованные в ливийской ситуации стороны – прежде всего ЕС и арабский Магриб – пока молчат. Европейцам сейчас очень проблематично обратить серьезное внимание на Ливию: мешают не только Украина, но и различия в интересах. Что касается магрибинцев, то Алжир, скорее всего, так или иначе солидаризируется с позицией аравийских монархий и Египта. Марокканцы же наоборот – станут на американскую сторону. Перед Россией в этой ситуации открывается значительное поле для маневра и игры на интересах других участников. Позволим себе предположить, что в Ливии мы можем укрепить отношения с арабами (КСА-ОАЭ-АРЕ), Турцией (в ее противоборстве с Грецией и ЕС), Алжиром. При этом, как представляется, принципиально важно не брать на себя ответственности за развитие ситуации и за будущее Ливии, исходя из того, что у России здесь серьезные позиции, но нет жизненно важных интересов.

И тут Штаты вспомнили про Чёрный континент

Вашингтон вдруг созвал Африканский саммит. Это работа над ошибками? Последний саммит Африка-США собирал еще президент Обама. Но он-то как раз знал толк в вопросе. Было это аж в 2014 году. Трамп не скрывал своего безразличия к Чёрному континенту, а вот Байден схватился за идею возрождения связей с африканскими странами и решил даже сделать это направление одним из центральных для американской дипломатии.  «Это десятилетие станет решающим, – считает Джадд Девермонт, исполнительный директор по Африканским делам Совета национальной безопасности США, – мы увидим, как уже в ближайшие годы изменится структура мироустройства. И администрация Байдена полагает, что Африке тут будет принадлежать одна из решающих ролей». На саммит в Вашингтон позвали всех. Ну, естественно, кроме Буркина-Фасо, Гвинеи, Мали и Судана. Приехал президент Конго, у которого повстанцы из «Движения 23 марта» выкашивают людей сотнями, премьер Эфиопии, только что подписавший довольно зыбкое соглашение с неспокойным штатом Тыграй, и даже президент Экваториальной Гвинеи Теодоро Мбасого, человек, совершенно не держащийся за власть с 1979 года – это рекорд среди здравствующих глав государств. А что делать, если люди голосуют? На последних выборах он собрал 94,9 процента голосов. Штаты, конечно, поворчали, назвали выборы симулякром, но на саммит пригласили. Молли Фи, сотрудница африканского отдела госдепартамента, считает, что если и пригласили тех, с кем отношения не очень, это означает, что у президента есть понимание того, что «надо наконец в результате серьезной дискуссии довести до ума законодательный акт AGOA «Развитие Африки», принятый в США в 2000 году. Он должен стимулировать торговлю, дать африканцам расширенные возможности для развития, а в обмен, к 2025 году, вообще привести к снятию таможенных барьеров». Минувшим летом США обнародовали новую концепцию региональной политики под названием «Африка». Ее задача в том, чтобы принципиально пересмотреть смысл присутствия США на континенте, а именно в Субсахарной, «чёрной» Африке и противостоять растущему влиянию там Китая и России. Китай, первый в мире инвестор в развивающиеся (и не очень) страны и в Африку, присутствует повсеместно, особенно там, где что-то лежит в недрах. Россия в последние годы усилила свое присутствие – и военное, и политическое –, укрепив связи в первую очередь с теми странами, которые в начале марта решили не отдавать свои голоса ООН в поддержку резолюции, осуждающей Россию. Когда в Вашингтоне пришло понимание того, что «мы их теряем», на континент этим летом был командирован целый Блинкен, который сделал вывод о том, что с Африкой действительно стоит установить «настоящие партнерские отношения», а то в некоторых странах они там уже ходят с российскими триколорами. После этого в американском истеблишменте начались перестановки и назначения, которые в дипломатии принято называть «сигналами». А именно сигналами смены тональности в отношении Африки. Многих специалистов по континенту Байден призвал на передовую. Саманта Пауэрс возглавила Агентство международного развития – это высший орган США, занимающийся, помимо госдепа, отношениями с другими странами. Дана Бэнкс, дипломат, проработавшая в ЮАР, вошла в Совет национальной безопасности. А главное, Линда Томас-Гринфилд стала представителем США в ООН. Она работала в посольствах США во многих африканских странах, была послом в Либерии и при Обаме стала заместителем госсекретаря по африканским вопросам. Потом Трамп отправил ее за кулисы, и вот ее таланты пригодились при Байдене. Американский президент решил сыграть на защите фундаментальных ценностей: справедливое управление, демократия, защита прав человека, «особенно женщин и девушек, представителей сексуальных меньшинств, инвалидов, всякого рода нетрадиционных этнических и религиозных общин». Не все африканские лидеры с радостью откликнулись на такие инициативы, особенно в той части, что касается представителей секс-меньшинств. Но Байден не настаивает, держит дистанцию и демонстрирует, что не вмешивается в толкование народных традиций. Главная идея американского президента, которую озвучили на этом саммите, принятие Африки – в лице Африканского союза – в «двадцатку» и предоставление ей постоянного кресла в Совете безопасности ООН. Что касается G20, то в ближайшие недели США начинают переговоры с Индией, которая становится председателем организации в 2023 году. «Нам нужны голоса африканских стран во всех международных дискуссиях, будь то мировая экономика, демократия, государственное управление, климат, здравоохранение или безопасность, – говорит Джадд Девермонт. – Для этого необходимо, чтобы представители Африки занимали постоянные кресла во всех международных организациях и конференциях». А дальше встает вопрос: насколько все это потянет сама Африка, где здесь ее интересы? Политолог Серинь Бамба Гайе, профессор Института Лаваля в Квебеке, считает, что «исторические точки отсчета африканцев, особенно из стран к югу от Сахары, отличаются от западных. Для Запада все считается от итогов Второй мировой войны, а для африканцев – от окончания холодной войны. Многие страны получали поддержку от СССР, который помогал им освобождаться от западного влияния. И эти отношения с постсоветским пространством так до сих пор и сохраняются. Сегодня им ни в коем случае нельзя принимать жесткую позицию той или иной стороны». Но сейчас вообще сложно понять, как Африка может выступить с единой позиции в той же «двадцатке» или в ООН. Противоречия между странами возникли даже в подходах к борьбе с пандемией. А выработка общей позиции, допустим, по Украине запросто приведет к ситуации, при которой страны официально встанут по разные стороны конфликта.

Все ставят на черное

Африканский континент становится центром внимания крупных мировых игроков Государственный секретарь США закончил африканское турне – второе за последние два года. Буквально за несколько дней до него в Африке побывали президент Франции Эмманюэль Макрон и министр иностранных дел России Сергей Лавров. Практически все наблюдатели сходятся во мнении, что турне Блинкена должно стать противовесом этим переговорам. А в стратегическом плане – усилением позиции США на континенте. Считается, что администрацию Трампа Африка практически не интересовала и многое было упущено. И в политике, и в экономике. Россия начала достаточно серьезное сотрудничество с Суданом. На побережье Красного моря, в Порт-Судане, строится база ВМФ, которая в двустороннем соглашении называется пунктом материально-технического обеспечения наших военных кораблей в этой стране. Военные эксперты считают, что база может одновременно принять до 300 человек и 4 судна, включая крейсер «Петр Великий». Соглашение подписано сроком на 25 лет с последующим автоматическим продлением на периоды по 10 лет. Франция тоже не теряется. TotalEnergies уже вовсю работает на новом месторождении в Намибии. О нем поподробнее. Эта страна станет вскоре нефтяным Эльдорадо Африки. А пока она даже не считается экспортером углеводородов уровня Анголы или Ливии. Но на севере страны, на границе с Ботсваной и Анголой, работает месторождение Каванго. Там обнаружено гигантское количество нефти – 1 миллиард баррелей. Каванго, похоже, стало крупнейшем в мире нефтегазовым месторождением, открытым за последние годы. Это еще не всё. В океане, на уровне устья Оранжевой реки, которая разделяет ЮАР и Намибию, обнаружены залежи еще как минимум 3 миллиардов баррелей. Правда, лежат они достаточно глубоко, но современные технологии позволяют достать их и оттуда. Во всяком случае, эти технологиии есть у французов. TotalEnergies владеет 40 процентами концессии, QatarEnergy принадлежит 30, Британскому Impact Oil and Gas – 20 и намибийскому NAMCOR – 10 процентов. Американский Exxon Mobil к дележу офшорного месторождения Венера, так его назвали, опоздал, но продолжает поиски по соседству, на шельфе на уровне ЮАР. Хотя там уже вовсю работает англо-голландская Shell, объявившая об открытии 300 миллионов баррелей. К слову, первая столица африканского турне Блинкена – Претория. Темой переговоров Блинкена и министра иностранных дел ЮАР Наледи Пандор было обозначено «обсуждение развития мировой геополитики в контексте последних и текущих изменений». Южная Африка считалась близким союзником США, но страна неожиданно для Запада решила не присоединяться к оценке конфликта на Украине и заняла скорее нейтральную позицию. Более того, в ООН при голосовании по франко-мексиканской резолюции, осуждающей Россию, она предложила свой вариант, с более мягкими и обтекаемыми формулировками, а при голосовании воздержалась. Фонтех Акум, ведущий аналитик южноафриканского Института изучения вопросов безопасности, считает, что визит Блинкена «должен помочь перетащить Южноафриканскую Республику ближе к западному лагерю, а значит, США после принятия новой африканской стратегии будут стремиться приложить к этому максимум дипломатических усилий». Госсекретарь США практически на всех пресс-конференциях повторял, что «страны Африки играют главную роль в геостратегии, в решении самых горячих проблем нашего времени и в продвижении открытой и стабильной системы международных отношений». И еще одна цитата госсекретаря: «Мы прежде всего хотим настоящего партнерства между Соединенными Штатами и Африкой. Нам не нужны разбалансированные отношения на уровне простых транзакций». Понятно. Пока, может, действительно в силу того, что до Африки у Штатов не доходили руки, их отношения с «черным континентом» сами по себе не улучшались. В Эфиопии или Судане и других странах призывы к демократии не находили ответа или хотя бы интереса ни у руководства, ни у населения. И даже традиционные африканские «друзья Америки» призадумались об устойчивости их отношений после ухода Штатов из Афганистана. Президент Байден вдруг заговорил о том, что Африка – «особенное место, place of prominence» во внешней политике США и должна занять его наравне с Европой, Ближним Востоком, Азией и Латинской Америкой. И все от того, что в Белом доме поняли, что упускают Африку. Потому что место гранда на континенте на самом деле занимает Китай и делает это, потихоньку, как он любит и умеет, уже пару десятилетий. Повторимся, Блинкен стал летать в Африку каждый год. В прошлый раз, в 2021-м, он посетил Кению, Нигерию и Сенегал. В Найроби прямо из аэропорта его кортеж двигался по новейшей скоростной автостраде с гигантскими развязками. Сделанной и профинансированной Китаем. В Абудже невозможно не заметить гигантское здание Китайской торгово-промышленной палаты в Нигерии. Оно такое огромное – неспроста ведь. А если бы он покинул столицу Сенегала Дакар на 10 дней позже, то застал бы крупнейший в истории континента китайско-африканский форум, посвященный торговле и инвестициям. «Наша цель, – говорил Блинкен в Сенегале, – не заставить наших партнеров выбирать именно нас, а предоставить им варианты выбора. И когда их много, люди принимают правильное решение». Министр иностранных дел Нигерии Джефри Оньеама согласен с такой постановкой вопроса: «У нас есть предложения и есть из чего выбрать лучший вариант. Огромные возможности предоставляют китайцы. Я имею в виду, что они осваивают гигантские проекты и в инвестициях, и в создании инфраструктуры. Мы можем и будем работать с теми, кто предоставляет лучший вариант по конкурентоспособным ценам. Но во многих случаях это и есть китайцы».

Марокко и Алжир: битва за Западную Сахару откладывается?

Обстановка на «Крайнем Западе» арабского мира – в Магрибе – остается стабильно напряженной. Как мы уже отмечали, между двумя основными региональными игроками – Марокко и Алжиром – продолжается латентный конфликт за Западную Сахару (ЗС). Стороны постепенно повышают ставки, однако намерения переводить конфликт в активную, военную фазу ни у кого из них нет. Несмотря на то, что принципиальных изменений в ситуации нет, тем не менее бурные события этого года внесли некоторый коррективы. Во-первых, как мы и предполагали, Алжир взял курс на решительное наращивание военного потенциала и его демонстрацию. Сенсацией стал военный парад 5 июля (первый с 1989 года), в день 60-летия независимости АНДР. На нем было показано множество нового оружия и техники, приобретенной у России, Китая, других стран. Тем самым был поддержан имидж алжирской армии как сильнейшей в регионе. Во-вторых, в регионе продолжает углубляться поляризация: Алжир все больше отходит от США и американских союзников в Европе (Франция, Испания) и укрепляет связи с Россией, а Марокко, наоборот, наращивает взаимодействие с Вашингтоном, Парижем, Тель-Авивом, тогда как отношения с Москвой ухудшаются. Так, появилась информация о том, что российская сторона попросила перенести место проведения форума «Россия – Арабский мир» из Марракеша в Каир. Эта, казалось бы, незначительная деталь расценивается марокканцами как свидетельство пренебрежения к ним, особенно учитывая, что форум в Марракеше должен был состояться еще в 2020 году. Пожалуй, самые интересные изменения произошли в связи с нарастающим «европейским энергетическим голодом». В условиях отказа от российской нефти резко возрос интерес к поставкам алжирских углеводородов. При этом надо иметь в виду, что Алжир перекрыл газопроводы, идущие в Марокко и Испанию (так он наказал Мадрид за поддержку марокканской позиции по ЗС). И тут же начались переговоры о закупке алжирского газа Италией. Подписанные с Римом документы практически гарантируют, что итальянцы не пойдут по стопам Испании и не станут на сторону Рабата в споре за Западную Сахару. Вполне вероятно, что от опрометчивых шагов воздержатся и другие члены ЕС. В результате Алжир может достаточно уверенно полагать, что единой промарокканской позиции в Евросоюзе не будет. Марокканцы приняли этот вызов и выступили с проектом строительства подводного газопровода, который должен пройти вдоль африканского побережья от Нигерии до Гибралтара и дальше на Иберийский полуостров. По задумке Рабата, эта затея должна обеспечить ему лояльность практически всей Западной Африки, а также усилить симпатии к нему со стороны Европы. Но этот проект представляется столь же фантастичным, сколь и дерзким. Специалисты полагают, что он неокупаем, особенно с учетом специфики газодобычи в Нигерии. Со своей стороны Алжир выдвигает альтернативу – проложить из той же Нигерии трубопровод через Сахару, выведя его в Европу на близких ему Апеннинах. Хотя эта идея имеет более долгую историю и, соответственно, лучше обдумана и просчитана, перспективы ее реализации так же упираются в Нигерию и ее нефтегазодобывающую отрасль. На которую ни Алжир, ни Рабат – пока – влиять не в состоянии. И это – не говоря уже о возможных сложностях при получении права на прокладку трубы через территорию Нигера (союзника Франции, которая на нынешнем историческом этапе вновь является заклятым врагом Алжира). Во всем этом нет ничего принципиально нового, кроме, пожалуй, попыток Марокко использовать энергетическое «оружие»: до сих пор на этой доске королевство не играло. Однако Рабат, насколько можно судить, намерен активизировать работу по раздуванию сепаратистских тенденций внутри Алжира. Мы уже упоминали о Кабилии: Рабат заявил о своей готовности признать независимость этой зоны берберских племен на севере Алжира. Но на этом дело не заканчивается. Вполне можно ожидать, что Марокко обновит свои претензии на алжирский Тиндуф, который марокканцы называют «Восточной марокканской Сахарой». Хотя темы Кабилии и Тиндуфа тоже отнюдь не новы в отношениях между двумя магрибинскими соседями, тем не менее в нынешних условиях они могут «заиграть новыми гранями». Дело в том, что марокканцев могут поддержать или даже «поощрить» их старые (США, Франция) и новые (Израиль) союзники. Вполне можно представить, что поляризация Африки, которая разворачивается все последние годы, захватит и Магриб. Ведь борьба за влияние на Черном континенте усиливается (о чем можно судить хотя бы по совпавшим по времени африканским турне главы МИД РФ С. Лаврова и президента Франции Э. Макрона), и глобальные игроки не смогут обойти вниманием столь влиятельные государства, как Марокко и Алжир. Едва ли США, Франция и Израиль откажутся от попыток дестабилизации российского стратегического союзника Алжира, и марокканские планы ослабить противника за счет инспирирования сепаратизма в Кабилии и Тиндуфе придутся здесь как нельзя кстати. Если это так, то перед другими участниками игры – Россией, Турцией, Ираном – встают новые проблемы. Достаточно ясно, что Москва займет твердую позицию в защиту единства и стабильности АНДР. Не исключено, что Турция также будет против нагнетания обстановки: содействие Алжира необходимо ей для уверенного обустройства в Ливии. К тому же Анкара вряд ли оставила планы по сотрудничеству с Алжиром в споре с израильско-греческими проектами по прокладке трубопроводов из Леванта в Европу по дну Средиземного моря: можно быть уверенным, что Алжир будет противодействовать любым инициативам Тель-Авива на этом направлении. Что касается Ирана, то его африканская политика пока не отличается особой активностью; по крайней мере, она несравнима с активностью, например, Турции. Но думается, что уже в ближайшее время мы сможем наблюдать наступление Тегерана на этом направлении, и Алжир, занимающий последовательно антиизраильскую позицию и стоящий в оппозиции к арабским монархиям Залива, является его естественным союзником. Марокко же, согласившееся на нормализацию с Еврейским государством, напротив, оказывается в стане врагов. Остается Китай. Пекин, подобно Вашингтону, признал суверенитет Рабата над Западной Сахарой. Однако сделано это было из чисто прагматических соображений: Марокко является важной частью проекта «Один пояс, один путь», его конечной точкой на берегу Атлантики. Скорее всего, свое признание марокканских прав на ЗС китайцы дали именно учитывая этот фактор. Вместе с тем Китай едва ли согласится поддерживать Рабат в разжигании сепаратизма в алжирских провинциях, тем более – с учетом претензий к ним со стороны королевства. Напротив, КНР будет с выгодой для себя продавать оружие алжирцам. Дружественные связи с ними всегда могут быть использованы для торговли с марокканцами…

Генералы вечной карьеры

Хунты стран Западной Африки, похоже, не собираются уходить На Мали, Гвинею и Буркина-Фасо меньше, чем за два последних года, свалилось четыре переворота. Сообщество государств Западной Африки, ECOWAS (Экономическое сообщество стран Западной Африки), напугано, и неспроста, перспективой того, что пример может оказаться заразительным. Организация пытается всеми способами подтолкнуть засидевшихся в креслах генералов к передаче власти демократическим правительствам, не исключая при этом и принудительные меры. Как правило военные, приходя к власти, объявляли, что они тут ненадолго. Буквально навести в стране порядок. Полковник Мамади Думбуя руководит Гвинеей с сентября 2021 года. Этот удивительный персонаж был назначен бывшим президентом Конде командующим войсками спецназа. Для этого его вызвали из-за границы и дали звание подполковника. Причем до этого в гвинейской армии он вообще не служил, но история знает подобные примеры. Образование Думбуя получил во Франции, в Иностранном легионе, потом появлялся то в Израиле, то в Сенегале и Габоне. Женат на француженке, отец троих детей, за что его зовут «нетипичным военным». Как водится в регионе, он же и свергнул назначившего его президента страны Альфа Конде. Прежде всего он пообещал вернуть Гвинее гражданскую власть. Для начала к разговору были приглашены политические деятели и представители гражданского общества страны. Была выработана «Хартия переходного периода», в программе которой значится разработка новой Конституции и проведение «свободных, демократических и прозрачных выборов». При этом никто из участников переходного процесса – ни военные ни гражданские – не имеет права выставляться на будущих выборах любого уровня. Никакого пересмотра условий не допускается. А то вот предыдущий президент внес поправку, позволявшую ему баллотироваться на третий срок, что вызвало волнения в стране. В тексте бессчетное количество раз поминаются права человека и обещается, что во всех органах власти будет как минимум треть женщин. И никакой «охоты на ведьм». Но пока это царство демократии не наступило, полковник Думбуя руководит Национальным комитетом примирения и развития. Он же стоит во главе Национального совета переходного периода, это законодательный орган. Он же назначает премьер-министра из гражданских.  При этом в Хартии ничего не говорится о, собственно, продолжительности переходного периода. Она «определится в результате соглашения живых сил нации и Национального комитета примирения и развития», – говорится в тексте. Потом появилось уточнение – полуофициально прозвучала цифра «три года». Но ECOWAS посчитало, что это, пожалуй, долго, а вот 24-х месяцев будет вполне достаточно. И в этом случае Гвинея сможет избежать таких жестких санкций, какие были введены против Мали, например. О дальнейших политических амбициях нынешнего лидера пока ничего не известно. Сами гвинейцы его не то, чтобы поддерживают, а скорее надеются, что обещания сбудутся. Такие же осторожные пожелания высказывает и Запад. Но куда приведет страну этот переходный период, не очень понятно. Освальд Панаду, политолог и эксперт в области международных отношений на страницах издающегося в Париже журнала «Молодая Африка» пишет: «Обещания военных, не подготовленных к руководству государством, всегда разбиваются о скалы суровых политических реалий». Очень схожая ситуация в Буркина-Фасо. Местная хунта свергла действовавшего президента в результате народных волнений, то есть по просьбе трудящихся. Подполковник Поль-Анри Сандаого Дамиба, ставший во главе государства, был конкретен: переходный период продлится три года, конституционный порядок будет восстановлен в 2025 году. Пока у власти буду находиться я. Хартия переходного периода, как и в случае с Гвинеей, была выработана при участии партий, профсоюзов, представителей гражданского общества, молодежи, женщин и жертв джихадистов. Но как проводить демократические выборы? Особенность этой державы состоит в том, что даже по официальной статистике 40 процентов ее территории не контролируется государством. С 2015 года в Буркина-Фасо хозяйничают группировки Аль-Каиды и Исламского государства*. Результат – тысячи погибших и почти 2 миллиона беженцев. К слову, и сам январский переворот был протестом против бездействия властей, отсюда и «просьбы трудящихся». Но ECOWAS не приняло во внимание эти, казалось бы, справедливые народные требования. Участие Буркина-Фасо в организации было приостановлено, поскольку к власти пришли военные, а они, как считает ECOWAS, не всегда спешат передавать власть. Тем не менее, организация согласилась с положением Хартии, в котором указано, что премьер-министр будет обязательно гражданским, переходное правительство будет состоять из 25 министров и ни глава кабинета, ни эти министры не смогут выдвигать свои кандидатуры в будущие органы власти. После подписания Хартии начались переговоры ECOWAS с буркинийцами и в результате удалось снизить срок переходного периода до двух лет, так что ждать осталось теоретически до 2024 года. В Мали одним путчем не обошлось. Никаким обещаниям перемен тут не поверили. Подписанное Мировое соглашение 2021 года, измождённое политической борьбой и отсутствием каких-либо гарантий безопасности народа, находится на стадии последнего вздоха. Новое правительство должно было по идее ослабить роль военных в руководстве страной. Но просуществовало всего несколько часов. События развивались как в кино. Бывший премьер успел сказать по телефону агентству Франс Пресс: «Могу подтвердить, что ко мне пришли люди Гойты, чтобы отвезти меня в его резиденцию». На этом разговор прервался короткими гудками, премьер до сих пор в лагере, а Гойта стал вице-президентом на переходный период. И все же в последнее время ECOWAS удалось добиться некоторых подвижек в переговорах с Бамако. Выборы президента состоятся в 2024 году, то есть изначально объявленный пятилетний переходный период уже не актуален. Остается убедить малийцев в том, что главой государства не может быть военный. Тут пока есть разногласия. В новое правительство, причем на два ключевых поста, – министерства обороны и безопасности – назначены два персонажа, считающихся «умеренными». Иначе говоря, «меньше других участвовавших в путче 2020 года». Все это позволило ECOWAS смягчить финансовые и экономические санкции, введенные против Мали. Однако военные все равно составляют большинство в руководстве всех уровней. Мали превращается в центр джихадизма в Западной Африке, тем более что французы объявили о завершении своей операции «Бархан» и выводе своих подразделений. Даже после появления слабых признаков хоть какого-то движения, Эммануэль Макрон пока предпочитает держать дистанцию и воздерживаться от комментариев. * Организации, запрещенные в РФ

Алжир – стратегическая ставка России

В начале апреля министр иностранных дел России Сергей Лавров анонсировал скорый визит в Алжир. «У нас говорят «лучше поздно, чем никогда». Но буду исходить из Вашей логики «чем скорее, тем лучше», - сказал он своему алжирскому коллеге Рамтану Ламамре, находившемуся в Москве в составе делегации Лиги арабских государств (ЛАГ). Эти слова достаточно ясно указывают на то, что России и Алжиру нужно срочно обсудить весьма важные вопросы, требующие координации усилий. Причем Россия уже давно готова к этому («лучше поздно, чем никогда»), а Алжир только сейчас «дозрел» и нуждается в быстрых решениях («чем скорее, тем лучше»). Думается, что речь идет о выработке новой программы действий на целом ряде направлений, по сути – совместной стратегии на предстоящий период. Важнейшей проблемой для Алжира является соперничество с Марокко за лидерство в Магрибе. За последние месяцы ситуация здесь претерпела существенные изменения. Так, Рабат добился признания своего суверенитета со стороны видных европейских игроков, прежде всего – Испании, которая изначально вовлечена в решение проблемы Западной Сахары. Мадрид резко изменил свою позицию и в начале марта одобрил марокканский план автономии западносахарских провинций в составе фатимидского королевства. Это закономерно привело к отзыву алжирского посла из испанской столицы, а также оказало в целом негативное влияние на общее состояние отношений Алжира с Европой. Ведь никто из европейцев не выступил с осуждением испанского демарша. Столь же негативно развивались и отношения Алжира с США. В конце марта страну посетил глава Госдепартамента США Энтони Блинкен, совершавший турне по региону. При этом организация его визита была воспринята здесь почти как оскорбление: Блинкен прилетел в Алжир из Рабата и улетел туда же всего через шесть часов, тогда как на марокканской территории дважды переночевал. Этот жест красноречивее любых слов говорит о приоритетах американской политики в регионе. Действительно, Рабат получил от США заверения в стабильности поставок новых вооружений; кроме того, к усилиям по поддержке марокканского военного потенциала подключился Израиль. Все это не оставило у Алжира сомнений в том, что новая эскалация в Магрибе неизбежна и, следовательно, нужно срочно наращивать собственные мускулы. К этому же подталкивает и развитие ситуации вокруг алжирских границ. По сути, страна оказалась в кольце нестабильности: на западе – Марокко и Западная Сахара, на востоке – Ливия, на юге – Мали, где французы своей операцией «Бархан» разворошили осиное гнездо исламистских террористов и туарегских повстанцев, и Нигер, куда те же французы переместились после своего позорного изгнания из Мали и где можно ожидать повторения того же сценария. В этих сложных условиях Алжир не имеет возможности обратиться к своему, казалось бы, наиболее естественному партнеру – Парижу. Отношения с бывшей метрополией находятся в скверном состоянии из-за неуместных, по мнению алжирцев, и неуклюжих попыток Франции вспомнить о своем былом господстве в Африке. В Алжире – равно как и в Мали – эти потуги были восприняты с крайним раздражением, которое едва ли будет преодолено в скором времени. На этом фоне Россия выглядит как единственный надежный и проверенный временем союзник, сотрудничество с которым позволяет Алжиру быть уверенным в своих силах перед лицом множества стоящих перед ним вызовов. Вряд ли является случайностью, что буквально накануне визита в Алжир Энтони Блинкена в Москве прошли переговоры между руководством алжирской разведки Нуреддином Макри и секретарем Совета безопасности России Николаем Патрушевым. При этом стороны «подтвердили неизменный характер отношений стратегического партнерства между Россией и Алжиром». Важнейшей составляющей этого партнерства являются поставки российских вооружений, благодаря которым Алжир располагает самой мощной в североафриканском регионе армией. Объем военно-технического сотрудничества между странами измеряется миллиардами долларов и есть все основания полагать, что они будут расти. Динамика ситуации вокруг Западной Сахары не оставляет Алжиру иного выбора. Новым направлением взаимодействия в сфере безопасности становятся совместные учения военных двух государств. Впервые они прошли в прошлом году на российской территории. В ноябре текущего года состоятся вторые подобные маневры, уже в Алжире. Хотя они носят пока ограниченный характер, тем не менее такие учения способны внести существенный вклад в создание антитеррористического барьера на восточных и южных рубежах страны. В нынешних условиях крайней нестабильности мировых рынков из-за санкционной войны, развязанной Западом против России, особое значение приобретает сотрудничество и на двух других важных направлениях, а именно: в энергетической и продовольственной сферах. Поскольку ЕС вознамерился отказаться от импорта российских энергоносителей, перед ним возникла проблема их замещения, прежде всего, за счет поставок из стран Ближнего Востока и Северной Африки, расположенных недалеко от Европы. Американцы взяли на себя работу по убеждению арабов включиться в санкционную войну против РФ и нарастить добычу и экспорт в Европу нефти и газа. Но, как ни удивительно, они не встретили понимания даже у своих, казалось бы, ближайших союзников на Аравийском полуострове. Некоторые надежды возлагались на Иран, с которым Вашингтон готов был перезаключить «ядерную сделку». Но и этот номер не прошел. Оставался Алжир. Думается, в Вашингтоне прекрасно понимали, что его уговорить не получится, причем не только из-за его традиционной симпатии к России, но и по причине острых геополитических разногласий по поводу Западной Сахары. Однако Энтони Блинкен в ходе своего визита сделал такую попытку – видимо, ради очистки совести – и получил отказ. Правда, Алжир не против заработать хорошие деньги на сложившейся конъюнктуре: буквально на днях Италия заключила с ним контракт на поставки нефти, призванные смягчить последствия европейского эмбарго на «черное золото» из России. Не исключено, что это как-то поможет итальянцам, однако «энергетического голода» Европы Алжир точно не в состоянии утолить, даже если бы и попытался. Таким образом, складывается ситуация, при которой доходы от нефтегазового экспорта Алжира многократно выросли и, скорее всего, будут расти в обозримой перспективе. При этом он будет поддерживать выгодный для России баланс мирового энергорынка, при котором Европа не получает никаких реальных надежд на успех своей блокады российских углеводородов. Эта позиция, по-видимому, будет по достоинству оценена в Москве, благодарность которой может выразиться в предоставлении поистине бесценной помощи на самом актуальном на сегодняшний день направлении – продовольственном. Ведь, как теперь совершенно ясно, события вокруг Украины запустили механизм мирового продовольственного кризиса, который больнее всего ударит по арабским и африканским странам. Алжир – не исключение. Конечно, степень его зависимости от импорта зерна не так велика, как, например, у Египта. Тем не менее сколь-нибудь продолжительный дефицит базовых продуктов питания неизбежно подорвет социально-политическую стабильность и возродит призрак «арабской весны», с которым с таким трудом неоднократно справлялись власти страны. Погрузиться очередной раз в пучину массовых беспорядков будет означать для Алжира проиграть в соперничестве Марокко. Для него это недопустимо. И, пожалуй, единственное, что может его уберечь от этой опасности, – поставки российского продовольствия по льготным ценам. Россия в прошлом году уже нарастила такие поставки в Алжир в два с лишним раза. Вероятно, о закреплении и дальнейшем развитии этой тенденции шла речь на переговорах алжирской делегации в Минсельхозе РФ в конце марта – примерно в те же дни, когда Алжир посещал Блинкен. Если это так, то Россия имеет все шансы фактически стать гарантом стабильности в крупнейшей североафриканской стране и закрепить свое присутствие в арабском мире, в Средиземноморье и на Африканском континенте. В результате Алжир может превратиться в действительно стратегического союзника Москвы в критически важный период перехода мировой системы отношений в новое качество.

Россия получит выход к Красному морю

В конце февраля – начале марта в России побывал один из самых влиятельных людей в Судане – Мухаммед Хамдан Дакло, в арабском мире более известный как Хмейдти. Он занимает второй по значимости пост во властной иерархии Судана, являясь заместителем председателя Суверенного совета республики. Хмейдти – весьма интересная и колоритная личность. Свою карьеру он начинал в родном Дарфуре (запад Судана) в качестве командира небольшого отряда, сопровождавшего караваны торговцев, курсировавших между Суданом, Египтом, Ливией и Чадом. Заработав на этом авторитет, связи и неплохой капитал, Хмейдти стал одним из основателей целой иррегулярной армии – знаменитых Джанджавид. Имея за собой такую силу, он вошел в состав высшего руководства и армейского командования страны. Будучи одним из ближайших сподвижников Абдельфаттаха аль-Бурхана, возглавившего военный переворот осенью прошлого года, Дакло, судя по всему, теперь отвечает за выстраивание новой системы международных связей Хартума. Видимо, суданские военные не питают иллюзий по поводу перспектив завоевания симпатий Запада, который резко раскритиковал их действия и делает ставку на дестабилизацию ситуации в стране и эскалацию конфликта между различными суданскими группировками. Поэтому совершенно логичным стал интерес, который был проявлен Хартумом к теме возобновления сотрудничества с Москвой. Программа визита генерала Дакло была весьма насыщенной. Достаточно сказать, что его сопровождали министры финансов, сельского хозяйства, полезных ископаемых, энергетики. Сам Хмейдти был принят в МИДе, Минобороны, а также участвовал в рабочей встрече с представителями российского бизнеса на площадке ТПП. Одно это вполне красноречиво говорит о серьезности намерений и суданской, и российской сторон, их нацеленности на развитие действительно масштабного сотрудничества. Но еще более знаковым стал тот факт, что на ход переговоров в Москве никак не повлияла ситуация вокруг Украины и начало российской спецоперации в этой стране. Суданская делегация прибыла в российскую столицу 22 февраля и покинула ее 2 марта. Тем самым было ясно дано понять, что Хартум дистанцируется от западных усилий изоляции России в мире и не намерен ставить свои интересы в зависимость от той или иной позиции США и их союзников по поводу событий на Украине. При этом важно подчеркнуть, что в данном вопросе Судан выражает общее мнение арабских государств. Для России это обстоятельство имеет большое значение, особенно с учетом возрастающего интереса нашей страны к перспективным направлениям взаимодействия с арабо-африканским миром. Москва уже давно стремится наладить с Суданом тесные отношения, имея в виду потенциал развития взаимодействия в сферах энергетики, добычи полезных ископаемых, сельского хозяйства. Эта последняя область, вне всяких сомнений, займет одно из ведущих мест в двустороннем сотрудничестве на фоне резкого роста мировых цен на продовольствие и, особенно, удобрения, крупнейшим экспортером которых является Россия. Предоставление Судану льготных условий закупок российского зерна и удобрений в нынешних условиях поможет избежать постоянной угрозы массового голода и способно стать весомым вкладом в обеспечение социальной стабильности в этой измученной переворотами арабской африканской стране. Судан – наряду с Египтом, Алжиром, Центральноафриканской Республикой, Мали – рассматривается в Москве как одно из ключевых государств на Черном континенте, партнерские отношения с которыми позволят России расширить горизонты своей внешней политики, укрепить свое присутствие в этой части мира. В том числе и военное, поскольку вопросы безопасности стоят здесь чрезвычайно остро. Да и об обеспечении безопасности транспортных путей и свободы плавания судов под российским флагом нужно, как уже очевидно, заботиться, а то Запад того и гляди возродит каперство, исчерпав возможности «мирных» санкций. В этом контексте особое значение приобретает вопрос о создании российской военно-морской базы на суданском побережье Красного моря. Договоренность об этом была достигнута еще во времена президента Омара аль-Башира, но после его свержения новые «демократические» власти в Хартуме заявили о замораживании проекта, намекнув на его несоответствие суданским интересам. Однако после того, как они, в свою очередь, были оттеснены от власти военными, вопрос о российской базе вновь актуализировался. Эта тема больше всего интересовала журналистов, встречавших генерала Дакло по возвращению его из Москвы. На их расспросы он ответил, что в Африке есть немало государств, на территории которых расположены иностранные военные базы, и он не понимает, почему именно возможность появления российской базы в Судане привлекает так много внимания. О чем же на самом деле идет речь? Предполагается создание пункта военно-морского базирования в Порт-Судане, предназначенного для ремонта и дозаправки судов ВМС РФ (включая суда с атомными двигательными установками), а также для пополнения их запасов и смены экипажей. При этом одновременно здесь могли бы находиться не более четырех военных кораблей, а также до 300 человек военного и гражданского персонала. Для обеспечения базы всем необходимым, включая материалы, оборудование, вооружение, боеприпасы, продовольствие и т.п. Россия имела бы право использовать другие порты и аэродромы на суданской территории. Эта база дополнит и усилит уже существующие базы в сирийских Латакии, Тартусе и Хмеймиме, став важнейшим российским опорным пунктом в Северо-Восточной Африке и на Ближнем Востоке, вновь открыв для Москвы возможность непосредственного присутствия в стратегически важном регионе Красного моря, Индийского океана и Африканского Рога. Присутствие здесь России в качестве сильного и ответственного игрока способно существенно повлиять на оздоровление и стабилизацию ситуации, которая неуклонно накаляется из-за соперничества региональных государств, подогреваемого внешними игроками. Примерами могут служить периодически вспыхивающие внутренние конфликты в Сомали и Эфиопии, ползучее распространение исламистского терроризма в странах Восточной и Юго-Восточной Африки, длительный спор вокруг строительства Эфиопией гигантской плотины «Возрождение». В этих условиях активное военно-техническое сотрудничество с Россией, частью которого должна стать база в Порт-Судане, может стать достаточной гарантией сохранения стабильности Судана, залогом его успешного развития. В Хартуме прекрасно отдают себе отчет в том, что в сегодняшней, крайне турбулентной международной обстановке бесперспективно искать гарантий безопасности в союзе с США и Западом в целом. События в Сирии, Афганистане, Ираке, Ливии, а также в ЦАР, Мали показали, что Запад бессилен. Он сам признает, что его мощи хватает только на катастрофическую дестабилизацию, на разрушение; создать же нечто прочное и жизнеспособное он не в состоянии. Суданские политики уже добились от Вашингтона, чтобы тот вычеркнул Судан из списка государств-пособников терроризма. Это, по-видимому, максимум того, что Америка могла сделать действительно полезного. При этом Хартум выполнил главное условие американцев – признал Израиль и начал процесс нормализации отношений с ним. Тем самым он расширил горизонты своей внешней политики, заручился поддержкой таких влиятельных стран, как Израиль и ОАЭ. Одновременно существенно были укреплены связи с Турцией, получившей военно-морскую базу на суданском побережье. Все это говорит о прагматизме суданских стратегов, которые совершенно справедливо сочли, что односторонняя ориентация на Запад лишает их перспектив, возможностей для маневра. Однако ни Турция, ни Эмираты, ни Израиль не обладают достаточными качествами, чтобы стать стратегическим, якорным партнером. Все они так или иначе связаны с США, чье поведение в регионе крайне непредсказуемо. Тогда как Россия и сама по себе является мощным полюсом в глобальной политике, но еще и может выступать как стратегический партнер Китая в реализации глобальной инициативы «Пояс и Путь», к которой присоединяются все новые и новые государства по всему миру. С этой точки зрения возвращение Судана к идее открытия российской базы на своей территории обретает логику и смысл, выходящие далеко за пределы банального торга: мы вам – базы, вы нам – деньги и гарантии стабильности режима. Что, само собой, присутствует. Но, помимо этого, открываются более широкие горизонты, нежели милостивое снятие ярлыка «пособник террористов».

«БАРХАН» ветрам не верит

Франция выводит войска из Мали. Кто будет диктовать правила в Сахели? … И дело даже не в предвыборной кампании Макрона. Хотя немного и в ней тоже. Франция завершает малийскую военную операцию «Бархан», самую длинную со времен войны в Алжире, и выводит свои подразделения, а это 5500 солдат, через 4-6 месяцев. Об этом президент Французской Республики объявил 17 февраля во время саммита ЕС - Африканский союз. По всем законам предвыборной борьбы нельзя было оставить конкурентам возможность оттоптаться на провале «Бархана», хотя сам Макрон провалом это не считает. Ее вообще затеял Олланд. Просто настало время. «Мы не можем позволить себе и дальше выполнять взятые на себя военные обязательства в отношении власти, с которой мы не согласны ни в стратегии, ни в поставленных задачах. Тем более, что она прибегает к услугам (российской) компании Вагнера, с ее хищническими амбициями», – так Макрон объяснил свое решение на пресс-конференции по итогам саммита. На следующий день по национальному телевидению малийский полковник Абдулайе Маига, один из пяти членов хунты, захватившей власть в Бамако, метнул молнии по поводу того, что за девять лет своего присутствия в Мали Франция ничего не добилась и вообще пусть выметается поскорее, не затягивая прощание на полгода. А мы, мол, еще проследим, чтобы разлука была без печали. Почему ЧВК? В Мали вагнеровцы – как Дед Мороз. Вроде они есть, и все об этом знают, но вживую их никто не видел. С 4 по 10 октября прошлого года по Мали прокатилась волна манифестаций, на которые народ пришел с российским триколором. В то время руководство страны как раз вело переговоры с ЧВК Вагнера. В конце декабря в Мали прибыли 500 человек из России, которые в январе 2022 года окончательно обосновались в Томбокту, религиозной столице Мали. Премьер-министр страны сообщил, что это делается для поиска «альтернативных способов обеспечения безопасности». Французы восприняли это соглашение как «стратегию по выселению французов». Так, во всяком случае, охарактеризовали ситуацию высокопоставленные французские военачальники. Вопрос о присутствии ЧВК в Мали был поднят на совместной пресс-конференции российского и французского президентов после визита Макрона в Кремль. Тогда Владимир Путин заявил: «Российское государство ничего не имеет общего с теми компаниями, которые работают в Мали. Насколько нам известно, от руководства Мали никаких замечаний относительно коммерческой деятельности этих компаний не высказывалось». К слову, сама Франция никогда не берет на себя ответственность за действия французского «Иностранного легиона», что бы не происходило. Это частное предприятие, которое базируется на юге страны и даже участвует в военном параде 14 июля на День взятия Бастилии вместе с воинскими подразделениями Франции. Интересно мнение французской кибер-разведки. В малийских соцсетях появляются видеоролики, стилизованные под выпуски новостей, в которых рассказывается, что север страны, оказывается, уже освобожден 12 января 2021 года малийскими ВС при участии русских наемников, причем за месяц. А французы, дескать, не смогли этого сделать за целых девять лет. Дидье Тиссейр, командующий подразделением кибер-обороны МО Франции, считает, что «здесь действует фабрика троллей со своими аккаунтами и аватарами, за которыми стоят, конечно, определенные люди». В сетях полно видео, допустим, попадания в засаду колонны с оружием, которое предназначалось террористам. Действия супостата пресекли малийские военные при поддержке вагнеровцев. Но на самом деле, как считают французы, кадры были сняты в другое время и вообще в другой стране. При этом в генштабе ВС Франции считают, что Москва пользуется этими подделками. ЧВК это будет или, например, частная гвардия французского джентельмена удачи покойного Боба Денара, – в любом случае присутствие французов в Мали вызывает отторжение. Искали альтернативу. Вся операция «Бархан» большинством населения воспринималась как оккупация. Безопасность населения не обеспечена, а родная малийская армия вообще не воспринималась как боевая единица. И альтернатива ожидаемо нашлась. Исламисты. Вообще, идея такого диалога возникла в Мали еще в 2017 году во время Национальной конференции согласия, когда президенты страны менялись как стеклышки в детском калейдоскопе. Во время конференции были выработаны «Рекомендации», предполагающие контакты властей с Амаду Куфа, главой джихадистских группировок, и с Катибой Масина, руководителем Группы поддержки Ислама и мусульман, связанной с Аль-Каидой*. «Сейчас я вижу совпадение интересов хунты, джихадистов и российских наемников, потому что все хотят, чтобы французы ушли», – констатирует французский эксперт по джихадистским группировкам Вассим Наср. Он присутствовал на Мирной конференции в Нуакшоте, столице Мавритании, которая прошла в середине февраля. Там участвовали и малийские министры-полковники, они же члены хунты, и влиятельные имамы африканского мира. Наср сделал вывод, что за кулисами конференции как раз и состоялись секретные переговоры между ключевыми участниками процесса, которые договорились о продолжении диалога с исламистами. Слухам мы не верим. Но в конце октября прошлого года медиа Мали сообщили, что чуть ли не под эгидой государства, точнее Верховного исламского совета, начались даже открытые переговоры, но эта информация была опровергнута. Зато, по сведениям того же Вассима Насра, исламисты вовсю работают на местном уровне. В городе Нионо, в центре страны, они договорились с местными следующим образом: ваши женщины носят паранджу, мы можем проповедовать в деревнях, а за это мы освобождаем ваших пленных, и ваши охотники могут носить оружие. Эксперт Международной кризисной группы (ICG) Жан-Эрве Жезекель считает, что «джихадисты уже пустили корни во многих городах и к ним там даже относятся с симпатией. Иногда они реально управляют целыми территориями». После объявления о том, что Париж заканчивает военную операцию, боестолкновения немедленно прекратились. Полковникам у власти это нужно прежде всего для того, чтобы показать, что порядок можно запросто навести и без французов. А сам принцип прекращения огня был принят местной ветвью Аль-Каиды* еще в 2020 году под давлениями бывшего председателя Верховного малийского исламского совета имама Дико. Годом раньше тогдашний премьер-министр страны прямым текстом говорил о необходимости диалога с вооруженными джихадистскими группами. Хотя ни Аль-Каида*, ни ИГИЛ* не подписали мирные соглашения 2015 года. А в середине февраля переходное правительство в Бамако выдало мандат на переговоры с Аг Гали и Амаду Куффой – малийскими террористами. Франция и ее союзники просто так не могут покинуть регион. Джихадисты вовсю работают в Гвинейском заливе, на севере Кот д’Ивуара, в Гане и Бенине. У Парижа 900 солдат в Кот д’Ивуаре, 350 в Габоне, 350 в Сенегале и 350 в Буркина Фасо. Но из Большой сахельской пятерки (Буркина Фасо, Мали, Мавритания, Нигер и Чад) базой выбран Нигер. Там, в столичном аэропорту, уже находится штаб оперативного командования, а главное, в Нигере из всех стран «Пятерки» – единственный демократически выбранный президент. Таким образом Ниамей становится главным форпостом Франции в регионе и во всей Африке. *Организации, признанные в России террористическими. Фото: ibtimes.com

Стресс-тест сомалийской государственности

Сомали – это та страна, которая в большинстве случаев упоминается исключительно в негативном контексте. На то есть много причин. Вот уже нескольких десятилетий данное восточноафриканское государство остаётся классической иллюстрацией понятия «failed state». Пиратство, тотальная разруха и бесконечные теракты – именно с этими понятиями ассоциируется Сомали. Данный образ укоренился настолько глубоко, что на нём неплохо зарабатывают организаторы экстремального туризма, эксплуатирующие тот облик Могадишо, каким он был еще в начале 2010-х годов. В действительности за последние годы ситуация серьёзным образом изменилась, и на сегодняшний день сомалийская столица куда больше похожа на типичный африканский мегаполис, чем на те руины, какими она была еще 10 лет назад. Несмотря на колоссальные проблемы, Сомали удалось добиться определенных успехов на пути реконструкции экономики, государственности и её основных институтов. Тем не менее, достигнутый прогресс настолько хрупок, что страна легко может «откатиться» в прежнее состояние в случае, если замороженные и вялотекущие политические конфликты в очередной раз перерастут в полномасштабное вооруженное противостояние. Именно эту опасность мы наблюдаем в данный момент. На протяжении всего прошлого года ситуация в Сомали непрерывно ухудшалась, и в настоящий момент страна, прежде всего в лице её центрального правительства, фактически находится на перепутье. Но обо всём по порядку. Главной проблемой, которая воздействует на ключевые сферы политической жизни и тормозит процесс реконструкции, является тот факт, что почти все трудности, лежащие в самой основе сомалийского кризиса, носят не эпизодический, а структурный характер. Более того, в ряде случаев их нейтрализация не только сложна, но и невозможна в принципе, поскольку затрагивает интересы не конкретных людей, вне зависимости от их политического веса, а целых кланов, существовавших задолго до объявления независимости в 1960 г. Именно клановая система серьёзным образом осложняет попытки найти хоть какое-то решение, которое будет приемлемо для общества в целом. В каком-то смысле большой вопрос – можем ли мы вообще говорить о сомалийском обществе, учитывая отсутствие территориальный целостности и привычку оценивать происходящее исключительно через призму клановых и региональных интересов. Ведущие сомалийские кланы – это скотоводы-кочевники Хавие, Дарод, Дир и Исаак, а также Раханвейн, представители которого традиционно практикуют агропасторализм, сочетающий оседлое земледелие и пастбищное скотоводство. Всего же, по разным оценкам, в Сомали насчитывается порядка 500 кланов и субкланов, куда относятся и так называемые «бенадири» – потомки арабов, персов и индийцев, исторически проживающие в прибрежной полосе. Точная структура, численность тех или иных кланов и взаимоотношения между ними всё еще плохо изучены, а доступные цифры не всегда достоверны и актуальны, вследствие чего многие аналитики и журналисты предпочитают вообще избегать данной темы. При этом надо отметить, что хотя термин «трайбализм» в данном случае вполне актуален, сомалийские кланы не являются племенами, а представляют собой гораздо более сложные сообщества. В 70-е и 80-е годы, во времена правления Мохаммеда Сиада Барре, правительство пыталось бороться с клановой системой, выдвигая в качестве противовеса идею пансомализма, которая базируется на идее объединения всех сомалийцев, в том числе тех, кто проживает в соседних государствах – Эфиопии, Кении и Джибути. Однако после гражданской войны и распада страны успехи, достигнутые на данном направлении, почти сразу же были нивелированы стремительной атомизацией общества, что вывело трайбализм на новый уровень, подменив государственные институты меж- и внутриклановыми договоренностями. В целом, распад Сомали, последовавший за свержением Сиада Барре в 1991 г., стал одним из самых сложных и кровавых процессов на африканском континенте. В стране начался чудовищный голод (только в 1991-1992 гг. он унес жизни порядка 300 тыс. человек), её территория оказалась поделена между многочисленными милициями, а население подверглось форсированной исламизации. Вмешательство миротворческих сил ООН также не принесло ожидаемого эффекта. При этом на определенном этапе политический ислам даже превратился в стабилизирующий фактор. Когда в 2006 г. Союз исламских судов (СИС) провел серию успешных военных операций и взял под контроль не только столицу, но и обширные территории в южной и центральной части страны, население и немногочисленные международные наблюдатели отмечали снижение уровня насилия и оживление экономической активности в регионах, подконтрольных группировке. Так, при исламистах в Могадишо впервые за 10 лет заработал аэропорт и морской терминал, а на улицах была проведена масштабная кампания по уборке мусора. Впрочем, период относительной стабильности оказался чрезвычайно коротким, и вскоре власть СИС была свергнута силами сформированного в 2004 г. Переходного федерального правительства, действующего при поддержке эфиопской армии. Вместо Союза исламских судов на сцене появилась «Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин» («Аш-Шабаб») – гораздо более радикальная и жестокая группировка, позже присягнувшая на верность лидеру запрещенной в РФ террористической организации «Аль-Каида» Айману Аз-Завахири. Что касается официальных властей, то в 2012 г. на смену Переходному пришло Федеральное правительство, действующее в рамках новой конституции. В ходе пятилетнего правления Хасана Шейха Махмуда, представляющего клан Хавие, центральному аппарату удалось добиться определенных успехов в восстановлении территориальной целостности республики. Кроме того, президент был известен более избирательным подходом в отношении исламских движений, в рамках которого жесткая борьба с «Аш-Шабаб» сочеталась с политикой открытого диалога с теми группировками, которые были готовы к интеграции в формирующиеся федеральные институты. В 2017 г. Хасана Шейха Махмуда сменил Мохамед Абдуллахи Мохамед по прозвищу «Фармаджо», принадлежащий к клану Дарод. Вследствие непрямого характера президентских выборов «Фармаджо» был избран коллегией парламентариев по результатам второго тура после того, как его предшественник признал своё поражение. Интересная деталь – на тот момент Мохамед Абдуллахи еще имел американское гражданство, от которого он отказался лишь в 2019 г. В ходе своего правления девятый президент Сомали продолжил политику укрепления центральной власти, однако так и не смог добиться каких-то экстраординарных успехов. Серьезной политической ошибкой «Фармаджо» стала попытка изменить, а затем и вовсе проигнорировать избирательную систему, благодаря которой он пришел к власти. После того, как в феврале 2021 г. истёк его президентский мандат, Мохамед Абдуллахи попытался в одностороннем порядке продлить свои полномочия на два года, что послужило катализатором масштабного политического кризиса, который с разной интенсивностью продолжается по сей день. Ключевая фигура в противостоянии с президентом – премьер-министр Мохамед Хусейн Робле, выходец из субклана Хавие. Первой серьёзной эскалацией стали столкновения в Могадишо в апреле минувшего года, когда подразделения, лояльные премьер-министру, вступили в вооруженное противостояние с силовиками, поддерживающими президента, в результате чего он был вынужден отказаться от продления своего мандата. В последующие месяцы федеральному правительству с огромным трудом удалось провести выборы в Сенат, что является одним из двух условий (наряду с формированием Народной палаты – аналога Государственной думы), необходимых для избрания президента. Сомалийский сенат избирается от 6 регионов – Пунтленда, Джубаленда, Галмудуга, Хиршабелле, Юго-западного Сомали и Сомалиленда, причем в последнем случае представительство носит условный характер, учитывая декларируемый Харгейсой курс на независимость и прямые угрозы в отношении тех, кто будет принимать участие в федеральных выборах. В ходе выборов отмечался весь спектр нарушений, включая подкуп, необоснованный фаворитизм, давление на чиновников, курирующих избирательный процесс и отстранение оппозиционных кандидатов от выборов. В конечном счете с огромной задержкой новый состав Сената был сформирован к середине ноября, однако выборы в нижнюю палату сомалийского парламента столкнулись с еще большими трудностями, связанными с попыткой как президента, так и премьер-министра провести в Народную палату как можно больше лояльных кандидатов. Параллельно с этим Мохамед Хусейн Робле все эти месяцы последовательно переключал на себя основные рычаги управления государством, что в конце декабря привело к закономерному исходу, де-факто в форме государственного переворота. После президентского указа об отстранении премьер-министра от исполнения обязанностей, последний потребовал от силовиков подчиняться именно его указаниям, пригрозив судом тем, кто попытается проигнорировать распоряжения кабмина. В данном случае Мохамед Хусейн Робле опирается не только на своих ставленников в армии и спецслужбах, но и на широкий конгломерат оппозиционных сил, в том числе в лице Союза кандидатов в президенты, куда входят два бывших лидера страны – Шариф Шейх Ахмед и Хасан Шейх Махмуд. Кроме того, премьер может рассчитывать на поддержку влиятельных бизнесменов и старейшин из клана Хавие, заинтересованных в отстранении от власти представителя конкурирующего клана. Президент, в свою очередь, полагается на сохраняющих верность представителей силового блока, на союзников в федеральных штатах, а также на внешнюю поддержку в лице Турции и Катара, что еще больше осложняет сложившуюся ситуацию. Хотя Турция проявляла интерес к Сомали еще в период деятельности Переходного правительства, именно период правления Мухамеда Абдуллахи отметился масштабной экспансией Анкары в восточноафриканском государстве. В частности, с 2017 г. в столице действует турецкая военная база и оборонный университет, обучающий местных силовиков, причем в ряде случаев подготовка проводится на территории Турции. Более того, в 2020 г. правительство Сомали предоставило компании Albayrak 14-летнее разрешение на управление портом Могадишо, что вкупе с масштабными инвестициями позволило Анкаре в значительной степени контролировать сомалийскую экономику и влиять на политический климат. В данной связи оппозиция неоднократно обвиняла турок во вмешательстве в избирательный процесс и в предоставлении оружия президентским силам. Вполне логично, что Анкара откажется от поддержки Мухамеда Абдуллахи, только если получит твёрдые гарантии сохранения завоеванных ранее позиций. Что касается других игроков на международной арене, то стоящие за премьер-министром силы рассчитывают на поддержку ОАЭ и планируют нормализовать отношения с Кенией и Сомалилендом, подорванные в результате политики «Фармаджо». И хотя усиление клана Хавие чревато кризисом в отношениях с Эфиопией, это не вызывает особых опасений ввиду тех проблем, с которыми в настоящий момент сталкивается Аддис-Абеба. Говоря о взаимодействии с Африканским союзом, отметим, что здесь еще рано делать какие-либо прогнозы, поскольку вывод миротворческого контингента, предоставленного Угандой, Кенией, Бурунди, Сьерра-Леоне и Джибути, является не только вопросом глобальной политики, но и предметом торга. Таким образом политический кризис, который в настоящий момент достиг своего апогея, не ограничивается границами государства, провоцируя соответствующую реакцию тех сил, которые имеют в отношении Сомали далеко идущие планы и которые в ряде случаев выступают «подрядчиками» более крупных игроков. Всё это происходит на фоне серьёзных гуманитарных вызовов. В минувшем году засуха и нашествие пустынной саранчи так или иначе затронули порядка 80% населения Сомали, в то время как другие регионы, напротив, столкнулись с разрушительными наводнениями. Данные факторы существенно ухудшают положение в области продовольственной безопасности и ставят под удар большую часть населения, прежде всего проживающего в сельских районах. Как следствие, недостаток ресурсов еще больше обостряет конкуренцию между кланами и открывает новое окно возможностей для радикальных исламистов из «Аш-Шабаб», которые извлекают выгоду из политической напряженности и активно рекрутируют новых боевиков из числа перемещенных лиц. При этом процесс внутренней миграции сам по себе является дестабилизирующим фактором, поскольку меняет межклановый баланс и тем самым подготавливает почву для новых конфликтов. Значимым негативным фактором становится и ситуация с распространением COVID-19. В 2021 г. в Сомали зафиксирован один из самых высоких показателей смертности от коронавируса на всём континенте. И хотя возрастная структура сомалийского общества способствует уменьшению доли летальных исходов, это нивелируется крайне неудовлетворительным уровнем медицины. В совокупности все эти факторы ставят под удар те результаты, которые были достигнуты Федеральным правительством за последние 9 лет. Сомали действительно рискует как минимум вернуться в 2011 год. Но это же даёт и надежду. В случае если Сомали сумеет успешно преодолеть нынешний кризис, можно будет с уверенностью говорить, что стресс-тест государством пройден. И вот это, действительно, станет самым значительным достижением за прошедшие 30 лет. Фото: newsweek.com

Мали: ревизия колониальной системы

Несмотря на богатый советский опыт взаимодействия с африканскими режимами, после распада СССР Россия утратила почти все позиции на Черном континенте. Еще несколько лет назад казалось, что главный игрок «на перспективу» – это Китай, и что именно он будет перехватывать те зоны, где будет ослабевать французское и американское влияние. Отчасти это верно, и Пекин действительно проводит жесткую, в меру агрессивную и чрезвычайно успешную экономическую экспансию. С другой стороны, окно возможностей, открывшееся в результате стремительной деградации французских внешнеполитических институтов, оказалось столь велико, что Москва также получила шанс на возвращение давно утраченного влияния, пусть и в ограниченном объёме. Переломным моментом стало вмешательство России в конфликт в ЦАР, где руками частных военных специалистов удалось не только остановить процесс распада государства, которое к тому времени превратилось в одно из самых нестабильных образований на континенте, но и добиться довольно существенной положительной динамики. Вполне естественно, что данный опыт заинтересовал государства, имеющие аналогичные структурные проблемы и уходящие из-под западного влияния. Прежде всего, это касается Мали, страны, которая всё чаще попадает в заголовки отечественных информационных агентств. В отличие от ряда африканских государств, данная страна имеет довольно глубокий исторический фундамент. Начиная с поздней античности, на территории современного Мали имелась полноценная государственность. Более того, т.н. Малийская империя, возникшая в XIII веке и просуществовавшая несколько столетий, была крупнейшим государством подобного типа во всей Западной Африке, оказывая значительное культурное и экономическое влияние на весь регион. Главная проблема заключалась в том, что малийская государственность в любом своём виде с самого начала сталкивалась с высочайшим уровнем межэтнической напряженности, которая регулярно перерастала в кровопролитные войны. В конечном счете, это стало одним из факторов утраты политической субъектности и включения Мали сначала в орбиту исламской цивилизации в качестве глубокой периферии, а затем и в состав Французской колониальной империи. Процесс возвращения суверенитета был инициирован лишь после Второй мировой войны, при этом неоднократно менялся не только официальный статус, но и название. Так, с 1958 по 1960 гг. Бамако было административной столицей автономной Суданской республики (не имеющей ничего общего с одноимённым восточноафриканским государством), которая в 1959 г. вместе с Сенегалом образовала Федерацию Мали со столицей в Дакаре. Уже через год данное образование было расформировано, а Республика Мали обрела не только нынешнее название, но и независимость от Парижа. В последующие десятилетия страна прошла сложный путь экономической и политической трансформации – от социалистических экспериментов и однопартийной диктатуры до формально демократической республики с рыночной экономикой. При этом главной проблемой стало отсутствие эволюционного механизма. Каждый раз внутри- и внешнеполитическая переориентация становилась возможной исключительно в результате очередного военного переворота, которые со временем стали ведущим двигателем малийского государства. Так, первый президент независимого Мали Модибо Кейта, один из идеологов африканского социализма, ориентированный исключительно на Советский Союз, был свергнут генералом Муссой Траоре, придерживающегося более умеренного, но всё же однопартийного курса, а он, в свою очередь, был смещен группой военных, после чего в стране состоялись относительно свободные выборы (насколько это возможно в местных реалиях). Какое-то время казалось, что Мали удалось выйти на путь хотя бы относительной политической стабильности, но всё изменилось в 2012 г., когда в Малийском Азаваде вспыхнуло восстание туарегов. К слову, это был не первый подобный инцидент. Туареги поднимали восстания еще при колониальной администрации, кроме того, имели место выступления в 1962-1964, 1990-1995 и 2007-2009 гг., причем все они носили трансграничный характер, затрагивая территорию Нигера, а в ряде случаев Алжира и Ливии. Однако в данном случае восстание в значительной мере стало результатом региональных последствий ливийской войны, которые, прежде всего, выражались в непрерывном потоке современного оружия, идущего из зоны конфликта. Инициировав ряд локальных столкновений, силы «Национального движения за освобождения Азавада» (НДОА) быстро установили контроль над северной частью Мали, что спровоцировало очередной военный переворот в Бамако, в ходе которого был свергнут президент Амаду Тумани Туре, оказавшийся неспособным организовать сопротивление повстанцам. При этом изначальные лидеры восстания уже к лету 2012 г. утратили контроль над ситуацией, а само выступление подверглось радикальной исламизации в результате внутреннего конфликта между руководством НДОА и джихадистскими группировками, которые захватили ключевые города Азавада, а в начале 2013 г. начали наступление на юг. В сложившейся ситуации центральное правительство было вынуждено обратиться за помощью к бывшей метрополии, которая начала военную операцию «Сервал». В ходе боевых действий, сопровождавшихся масштабными ударами авиации, Бамако удалось восстановить контроль над утраченными территориями, однако французское присутствие на этом не закончилось. На смену «Сервалу» в июле 2014 г. пришла операция «Бархан», декларирующая борьбу с исламистскими группировками на территории Мали, Чада, Мавритании, Нигера и Буркина-Фасо. Не имея конкретных сроков проведения, но обладая «универсальной» целью, которой можно оправдать столь-угодно длительное военное присутствие, «Бархан» стал идеальным инструментом реколонизации. При этом стоит отметить, что контроль над Мали крайне важен, как со стратегической, так и с экономической точки зрения. Поскольку страна не только является отличным плацдармом для ведения боевых действий в регионе, но и обладает огромными залежами ценных ресурсов, в числе которых золото, бокситы, алмазы, фосфор, а по некоторым данным еще и уран. Разумеется, Франция – не единственная сторона, заинтересованная в данных ресурсах. Так, одной из главных проблем малийской экономики стала частичная потеря контроля над золотыми месторождениями, обеспечивающими 75% экспортных поступлений и 25% бюджета страны, поскольку одним из последствий перманентного конфликта с исламистами стал массовый наплыв нелегальных шахтёров, зачастую связанных с джихадистскими группировками. Также исламисты сумели взять под свое управление и пути наркотрафика, пролегающие через Мали. Более того, в каком-то смысле страна стала ключевой точкой в маршруте, по которому наркотики из портов Западной Африке, в конечном счете, попадают в Европу и на Ближний Восток. И хотя публикации о вовлеченности французского контингента в данный процесс зачастую носят откровенно политизированный характер, подобную возможность также не следует исключать. Еще одной статьей дохода террористических группировок стало похищение людей и контроль над миграционными потоками. К лету 2020 г. стало очевидно, что даже безотносительно подобных слухов о связях Парижа с исламистами французская операция в Мали не способна стабилизировать обстановку. То же касается и развернутой с 2013 г. миротворческой миссии ООН MINUSMA. Символом нарастающих экономических проблем и перманентной террористической угрозы стал президент Ибрагим Кейта, занявший этот пост в сентябре 2013 г. и переизбравшийся на второй срок в 2018 г. При нём был заключен целый пакет соглашений, предоставивших северу страны значительную автономию, однако часть ополчений и большинство исламистских группировок, прежде всего аффилированных с Аль-Каидой и Исламским Государством (террористические организации, запрещенные в РФ), остались за рамками соглашений, интенсифицировав свою активность. Так, с 2016 по 2019 гг. число жертв джихадистов выросло как минимум в 3 раза, при этом боевики активно эксплуатируют старые межэтнические противоречия, как во время атаки на деревни Огоссагу и Уелингара, когда были убиты 160 представителей народа фульбе. В конечном счете, в июле 2020 г. по стране прокатились массовые протесты, сопровождавшиеся человеческими жертвами. Руководящую роль в этих акциях сыграло оппозиционное «Движение 5 июня», выступающее за вывод французских войск и акцентирующее внимание на таких проблемах, как коррупция, фальсификация выборов и тотальная бедность. 18 августа 2020 г., воспользовавшись общественным мнением, группа офицеров совершила военный переворот, низложив полностью утратившего популярность президента. Управление страной перешло к «Национальному комитету спасения народа» во главе с полковником Ассими Гойтой. Организаторы переворота объявили о переходном периоде и формировании временного правительства. 21 сентября на должность президента был назначен экс-министр обороны Ба Ндау, а 5 октября был обнародован состав правительства, куда вошли 25 человек, в том числе четверо организаторов переворота. К сожалению, в последующие месяцы ситуация с безопасностью лишь продолжила ухудшаться. Несмотря на декларируемые Бамако успехи, боевики сумели организовать ряд резонансных нападений, которые обострили дискуссию о целесообразности присутствия в стране французского контингента. Кроме того, Париж понес серьёзные репутационные потери после нескольких ошибочных авиаударов ВВС Франции. Внутренние противоречия во временном правительстве 25 мая привели к «перевороту внутри переворота», когда военные арестовали и отстранили от власти Ба Ндау и премьер-министра Моктара Уана, после чего Конституционный суд утвердил в должности президента полковника спецназа Ассиму Гойту. На данный момент именно он является ключевой фигурой в государстве. Именно он решительно выступает за полный вывод французских войск и уход из-под влияния бывшей метрополии. Вполне логично, что в этой связи мы наблюдаем критическое ухудшение отношений между Бамако и Парижем, на фоне чего активизировались слухи о заходе ЧВК Вагнера в Мали. Уже в мае лояльные путчистам СМИ, опираясь на успехи Москвы в ЦАР, начали информационную кампанию в поддержку усиления российского влияния. Российский МИД также выразил поддержку новому правительству, в частности, осудив попытку покушения на Гойту, который был атакован во время посещения Великой мечети в Бамако. Несмотря на колоссальные имиджевые потери внутри малийского общества, президент Франции Эммануэль Макрон продолжил идти по пути эскалации конфликта, сделал ряд оскорбительных заявлений, ставящих под сомнение саму возможность сохранения Мали как государства в случае отсутствия французской поддержки. В ответ премьер-министр африканской страны Шогель Кокалла Маига открыто обвинил Париж в подготовке террористических групп и тренировке боевиков. Таким образом в данный момент в Мали сложилась довольно сложная ситуация. С одной стороны, по данным Фонда защиты национальных ценностей, 87% малийцев поддерживают президента Гойту в его обращении к России за помощью в борьбе с терроризмом. С другой – даже несмотря на то, что «в моменте» внутриполитический фон является крайне благоприятным, следует учитывать африканскую специфику, в рамках которой любые цифры имеют мало общего с реальными рейтингами в западном понимании этого слова. По всей видимости, сохранение установившегося в Бамако пророссийского режима будет целиком зависеть от его возможности решить накопившиеся проблемы, снизить террористическую угрозы и провести хотя бы имитационные, но формально демократические выборы. Что касается Франции, то в условиях своего ухода из Мали она крайне заинтересована в дестабилизации обстановки в проблемных провинциях. И это могут быть не только вооруженные нападения, но и практикуемый исламистами экономический терроризм, когда уничтожаются посевы и перерезаются автомагистрали с целью возникновения перебоев в снабжении городов. Если же говорить о деятельности российских ЧВК, то в настоящий момент сложно сказать, насколько оправданна экстраполяция положительного опыта в ЦАР на ситуацию в Мали, учитывая совершенно иной исторический и этноконфессиональный контекст, а также санкционный и экономический инструменты, которыми обладает бывшая метрополия. Но в любом случае именно ближайшие месяцы станут определяющими в вопросе закрепления Москвы в регионе. Фото: direktno.hr